— А мы из Туркестана едем, так там другим концом повернулись. Спервоначалу вот какие были хорошие, ну просто… Словом сказать, у них там есть такой закон, что, ежели гость к тебе пришел — хоть тот же солдат, скажем. — обязан его напоить, накормить — и все бесплатно.
— Бесплатно? — сказал сторож и отодвинулся на корточках от дыма, чтобы слушать, не развлекаясь.
— Бесплатно.
— Гостеприимный, значит, народ?
— Страсть!
— Это еще что… 1 км есть такой закон, что, ежели гость похвалит, скажем, шубу хозяйскую — халат по-ихнему, — пондравится ему, то хозяин должен отдать ее.
— Гостю-то?!
— Да.
Остальные солдаты сидели вокруг костра и молчали, копая изредка в огне палочкой, как люди, знающие уже все это. А кругом чернела осенняя ночь, и тускло светились огоньки затерявшегося в степи полустанка.
— Да, вот это так народ. И много от них так-то попользовались?
— Много… — неохотно отвечал худощавый. — Это еще начальство мешало, сколько назад отобрали.
— Зачем же отбирать-то, коли закон такой?
— Вот спроси…
— Бывало, наешься, напьешься и начнешь хвалить: и халат хорош, и то, и другое.
— И не совестились?
— Спервоначалу, конечно, понемножку брали, все как будто неловко. А потом, когда видим, что все смекнули, тут уж некогда разбирать: нахваливаешь, что под руку попало.
— А они что же? — спросил жадно сторож.
— А что же они изделают, когда у них закон такой? Известное дело, чуть не волком воют.
— А слушаются все-таки закона-то?
— Слушаются. Народ хороший, помнящий. И вот, братец ты мой, так их обчистили, что надо лучше, да некуда. И сначала, бывало, как нас увидит, так к себе зазовет и уж угощает тебя до отвалу, а потом сидит и ждет, что похвалишь.
— Ждет?! Вот это народ.
— А потом как стали охапками от них волочь, тут уж прятаться начали.
— Против закона, значит, уж пошли?
— Чудак-человек, вдрызг обобрали.
— Спрячешься, когда своими руками свое же добро отдавать, — сказал солдат с короткими рукавами.
— На человека по одному одеялу не оставили. — продолжал худощавый. — И все по закону, а не то чтобы нахальничать как.
— Раз люди хорошие, гостеприимные, надо с ними поблагородней стараться, — заметил сторож.
— То-то и дело-то. Ну, да оно и по-благородному не плохо вышло. Только потом уж — крышка: иной раз хвалишь какую-нибудь овцу паршивую, а он ровно оглох. Тогда уж воровать стали.
— Живо в православную веру перекрестили.
— А то как же. Ну. да и они тоже скоро смекнули, как с нашим братом обходиться: потом палку какую-нибудь возьмешь, так он норовит тебя к комиссару стащить.
— Скажи, пожалуйста, до чего переменился народ! Сразу к порядку приучились.
Вдруг около домика, откуда приволокли забор, послышался в темноте скрип телеги. Потом замолк, точно ехал и, сбившись, остановился, отыскивая дорогу. Потом послышалось восклицание:
— Господи Иисусе! Куда ж это меня занесло? Дома на печке заблудился. Эй, народ! Какая эта станция? — крикнул он солдатам.
— Скажи, что Арсеньево, — шепнул сторож солдату, — мне надо отойтить. Это сам хозяин. Знакомый мне…
— Арсеньево! — крикнул солдат с короткими рукавами.
— Что за черт!., — донеслось от дома. И через минуту вдали, в свете костра показался человек в поддевке и с кнутом.
— Разум, что ли, отшибло — спутался впотьмах, своего дома не найду.
— А сюда не залил грешным делом? — спросил худощавый солдат, щелкнув себе пальцем по шее, и, сморщившись от дыма, посмотрел на подошедшего.
Тот ничего не ответил на это и только водил глазами по сторонам.
— Все, как есть, на месте, — сказал он, но вдруг увидев под ногами свой забор, почесал висок и, ничего не сказав, пошел обратно. Только когда отошел шагов на десять, слышно было, как он со злобой плюнул.
— Ушел, что ли? — спросил из-за вагона сторож.
— Ушел… Нашел дом-то. А то он его по забору искал, да сбился, — сказал солдат с короткими рукавами.
— И ничего не сказал? — спросил сторож.
— Ничего. Только плюнул. И то уж отошедши.
— Ведь ежели бы прежде на него наскочил, он бы тебя в волостное сволок, все бы потроха у тебя обобрал. А сейчас — как будто так и надо.
— Отвыкли уж. В новую веру перекрестили, — сказал солдат с короткими рукавами.
— Одни отучаются, а другие приучаются.
— На кого, значит, как… — сказал сторож.
Закон
Эпоха 20-го года
Отряд, ехавший в деревню за хлебом, разместился в двух товарных вагонах.
Трое красноармейцев высмотрели себе местечко на пустой товарной платформе и поместились со своими ружьями и сумками в кондукторской будочке.
— И ветру нет, и кругом хорошо видно, — сказал один в бараньей шапке с лентой пулеметных патронов, перекрещенных на груди, как у дьякона орарь, когда он выходит к царским вратам перед причастием.
— Хорошо бы тут чайку попить, — сказал другой, высокий рябой малый, усевшись под защиту будки на свою холщовую сумку и держа стоймя в коленях снятое ружье.
— Мужики напоят, — сказал третий, с подвязанным глазом, подмигнув при этом здоровым глазом.
— То-то тебя уж третьего дня напоили — глаз-то подвязал.
— Оттого, что командир дурак был. Скажи на милость: пошли на реквизицию днем и еще делегатов вперед послали. Так и так, мол, товарищи крестьяне, идем хлеб у вас отбирать.
— Да, ума немного, — отозвался красноармеец с патронами. — Мы с своим всегда ночью ходим.
— А как же, днем только дурак какой-нибудь пойдет. Вот они сейчас, конешно, в набат, сбежались со всех деревень и давай нас бузовать. Я-то хорошо хоть глазом отделался.
— На реквизиции первое дело надо врасплох заставать, — сказал рябой, начищая рукавом ствол ружья.
— И прямо со стрельбы начинать. Вот мы тоже ходили: как с вечера залегли округ села, выждали, пока стемнело, мы тут и пошли барабанить со всех концов. Вот, братец ты мой, потеха-то была!
— Живо разбудили.
— Что туг было, господи твоя воля. Выскочили они— кто куда. И первое дело скотину сгонять.
— Вот-вот, это у них — первое дело.
— Так мы, братец ты мой, как пошли — в полчаса нареквизировали столько, что другой, может, в два дня не соберет. И что ж ты думаешь, смех смехом, а мы целый отряд на это на восточный фронт отправили.
— Иначе с ними и нельзя, — сказал хмуро рябой, — а ежели по-благородному приди и скажи: так и так, мол, революция гибнет, ежели по десяти пудов со двора не дадите, опять в кабалу пойдете — нипочем не дадут.
— По пуду не дадут! — сказал возбужденно красноармеец с патрон гили.
— У нас тоже сначала ездили было не хуже попов каких-то. — сказал угрюмо, глядя в сторону, рябой, — ораторов высылали, «товарищи крестьяне, долг вас призывает»…
— Ну да, известная чепуховина, — сказал красноармеец с патронами, ждавший поскорей услышать суть дела.
— Да… так ни шута толку. Они, окаянные, пока ты перед ними расписываешь, всех баб мобилизуют и все попрячут. Оратор еще свою музыку не кончил, а у них уже все чисто.
— В конопляниках больше прячут…
— Да, первое дело — в конопляники иди, — сказал красноармеец с подвязанным глазом.
— Потом-то мы уже смекнули и после речей этих прямо в конопляники — шмыг!.. И тащишь, что бог послал. Да и то сказать, тут нужно работать, покамест не опамятовались, а то ворон будешь считать — и вовсе с носом останешься.