— Да, не осталось уж такого народу, — сказала со вздохом старушка Марковна.
— Верить перестали.
— В одно верить перестали, их на другом поймали, — отозвался коновал. — Им бы теперь только чтобы все по-ученому было, а что там в середке, об этом разговору нет. Заместо лекарства капсульки какие-то пошли. Хоть ты их горстями глотай, — ничего не почувствуешь.
— Верно, верно, — сказал печник. — Да вот далеко ходить незачем: моя старуха намедни пошла в больницу, ей там каких-то каточков дали. Так, маленькие — с горошину. Разгрызешь его, а там вроде как зола с чем-то.
— Небось все поела? — спросил, покосившись, коновал.
Печник осекся.
— Нет, штуки три съела и выбросила. Ни шута толку. «Лучше бы, — говорит, — я к Петру Степанычу добежала».
— А отчего же не добежала? На чистоту позарилась?
— Нет, побоялась, от мази кричать дюже будет.
— Нежны очень стали. Хочуть, чтоб я лечил и чтоб без крику обходилось. Через что у тебя болезнь-то будет выходить, коли ты кричать не будешь? Об этом ты не подумал?
— Да, это хоть правильно…
— То-то вот — правильно. Покамест с тобой говоришь, у тебя правильно, а как отвернулся, так опять черт ее что. За больницу кто руку в совете тянул?
— Да это что ж, не я один, там все поднимали, — сказал печник.
— Значит, и все дураки непонимающие. Прежде ребят крапивой драли до самой свадьбы, а теперь они над вами командуют. Оттого у вас и козявки разводятся. Прежде об них и слуху не было. А как только вот эти стрикулисты в фартучках да в очках появились, так и козявки откуда-то взялись. Фартучки да очки есть, а лекарства настоящего нету. Прежде какие мази были! Человека с ног валили, а не то, что козявок. А теперешние и козявки не свалят. Какое же это лекарство, когда в нем силы нету? А уж туману, туману…
— Уж это покуда некуда, — сказал печник. — Намедни кузнец ходил в больницу, кашлял дюже. Пришел. «Плюнь», — говорят; «хорошо, отчего же, можно», — плюнул. А они потом давай в стекла рассматривать.
— Козявок искали, — негромко сказал портной.
Коновал подавился дымом.
Все некоторое время молчали.
Потом портной спросил:
— Ну, а насчет наших как, Петр Степаныч, поправятся?
Коновал в это время выколачивал о бревно трубку; выколотив и почистив ее гвоздиком, он сказал:
— Как кричать кончут, тогда еще приди.
Несмелый малый
Около магазина с разбитыми наружными стеклами, заделанными досками, была давка.
Дожидавшиеся на улице люди в самодельных суконных башмаках, с холстинными сумками за спинами, всунув руки в рукава, топтались на месте от холода и всякий раз повертывали головы к входной двери, когда кто-нибудь выходил оттуда со свертком. Некоторые приотворяли дверь и заглядывали в магазин. Но стоявший у двери малый в фартуке сейчас же нажимал дверью на всунувшуюся голову и выпирал обратно.
— Что, выдали? — спрашивали выходивших из магазина.
— Не знаю, матушка, не разберешь, — сказала старушка лет семидесяти и стала развертывать бумагу.
— А тебе что нужно-то было?
— Рубенсу старику да шапку, а они, вишь вот, пеленки зачем-то дали да крючков.
— С пеленками-то немножко опоздали, — сказал какой-то рабочий, — сколько тебе годков-то?..
— С самого утра стояла, — сказала, не ответив рабочему, старуха.
— Народ недовольный, — сказал опять рабочий, — чего же тебе еще хочется, что не нужно, и то дают, а тебе все мало. Да еще из первых рук получаешь.
— Да, вот только языками трепать.
— А сколько всего было, — заметила пожилая женщина, — готового платья, мехов всяких; на целый свет хватило бы.
— А тут в первый год разбазарили, что, кроме крючков да пеленок, ничего нету.
— И куда все девалось? — проговорила другая старушка, стоявшая с ордером на пальто.
— Куда, известно, куда… Кабы народ-то честный был!..
— Контролера бы поставили, когда такие жулики.
— А за контролером кому смотреть?
— Кабы народ-то честный, разделили бы все по-божески, на десять лет бы хватило, сиди на печке да ешь пироги.
— Дров много выйдет, — сказал рабочий, — не протопишь.
— Ведь это какую совесть надо иметь, чтобы в такое время воровать.
— Теперь только и воровать, — сказал какой-то малый.
— Вот они все такие-то, молодые-то.
— Нет, у меня, бог милостив, — сказала старушка, — сыночек есть, так, можно сказать, ничего к рукам не пристало.
— Такие редкость.
— Хоть и трудно жить, ну, что ж сделаешь-то, зато совесть чиста.
— А вот около нас соседи… — сказала полная женщина, — муж на складе служит, так прямо доверху сундуки завалили.
— Хорошо живут?
— Хорошо. Все есть, и мука белая, и сахар.
— Да… Конечно, ежели на хорошее место попал, вот и гребет.
— Да теперь иначе нельзя, — сказала полная женщина, — ты не возьмешь, другие утащут.
— Верно, верно, — сказало несколько голосов, — оттого и воруешь, что кругом жулики, честного человека с огнем не найдешь.
— Нет, вот мой, благодаря бога. — сказала старушка.
— Проходи пять человек, — крикнул малый, открыв дверь. — Куда лезешь? Сказано пять.
— Да я с краешку только, а то ноги замерзли.
— Дома погреешь.
— Вишь командует. Ему хорошо в тепле-то. А ты за каждым пустяком стой на морозе.
— Попал на хорошее место, больше ему ничего и не надо. Вишь, и валенки и поддевка.
— Вот бы на такое место попасть, — сказал малый.
— Тоже — по человеку, — заметила старушка. — Вот мой сыночек-то служит в учреждении… выговорить только вот не могу. Так вот там на складе тоже и одежда всяка и лекарство.
— А что же ты тут стоишь-то?
— Да уж очень совестливый. Около него, можно сказать, горы добра, и другие небось в обе руки хватают, а он все как будто совестится.
— Коммунист, что ли?
— Нет, бог милостив, а так, несмелый очень.
— Только место зря занимает, — сказал, плюнув, малый.
— Вот мать-то и стой на морозе.
— А там, глядишь, пеленки выдадут, — сказал рабочий.
— Я вот уж и сама так-то… ведь не говорю, чтобы нахальничать, а так, хоть бы что необходимое. От этого казна не обеднеет.
— Известное дело, если один человек возьмет, много ли там… это другое дело, когда ежели не судом тащить начать, — сказала полная женщина. — У меня вот племянник в аптеке служит, так и то все-таки хоть порошков принесет. Ну. там хоть вещи-то все неподходящие, иной раз приволокет какую-нибудь стклянку, ее и приспособить-то куда — не знаешь.
— Теперь все годится.
— То-то вот, посмелей да похозяйственней, он об доме помнит, — сказала старушка. — А матери облегчение.
— Как же можно, — место, надо сказать, паршивое, аптека — одно слово, а мы на одни порошки два пуда хлеба наменяли.
— Умный человек и на плохом месте хороший оборот сделает, — сказал бывший торговец.
Старушка вздохнула, потом, помолчав, сказала:
— Да. Вот иной раз лежишь ночью и думаешь: царица небесная, матушка, за что ж ты наказала, на старости лет маяться заставила. Иные бога молят, чтобы на такое место попасть, а тут место как раз такое, а все ничего нет. Другой какой-нибудь в бюро около карточек трется и то, глядишь, только и знает — муку домой таскает.
— Это есть такие. Головы работают здорово, — сказал бывший торговец, — оттого, что смальства приучен к делу. Иной только из пеленок вышел, а уж смотрит, как бы сварганить какое-нибудь дельце. Или руку куда-нибудь запустить.