К мужикам подошел приехавший из Москвы на побывку столяр и, оглянувшись по сторонам, сказал:
— Что ж это вы так живете-то?
— А что? — спросили мужики.
— Как «а что»!.. Ровно у вас тут мор прошел: крыши раскрыты, скотины у вас, посмотрел я в поле, мало, да и та заморенная. А сами сидите и ничего не делаете. Праздник, что ли, какой?
— Нет, праздника, кажись, никакого нет… — ответили мужики.
— По лохмотьям вижу, что никакого праздника нет, — сказал столяр, — вишь — облачились.
Мужики молча посмотрели на свои старые рваные кафтаны. А крайний, с широкой русой бородой, как у подрядчика, сказал:
— Поневоле облачишься: из волости, говорят, нынче ктой-то приехал.
— Из какой волости?
— Из нашей. Ты что, чисто с неба свалился? Откуда сейчас-то? — спросил другой худощавый мужик, посмотрев на солнце.
— Из Москвы.
— А, ну тогда другое дело.
— Да черт ее знает, до каких пор это будет, — сказал третий, черный мужик, покачав над коленями головой.
— Покамест полоса не пройдет.
— Ведь это черт ее что: сидишь без дела, пропади ты пропадом.
— Что ж у вас дела, что ли, нет, — сказал столяр, — вы хоть крыши-то сначала покройте.
Никто ничего не ответил, даже не взглянул на крыши. Только черный мужик, не поднимая головы, сказал:
— Тут у кого покрыты, — и то хоть раскрывай.
Из соседней избы вышел длинный, худой мужик, босиком, почесал бок, стоя на пороге, посмотрел по сторонам, потом прошел через дорогу к кирпичному заводу, там зачем-то постоял и опять пошел в избу.
— Эй, дядя Никифор, ай не знаешь, куда деться? Иди, видно, в дурачки сыграм…
— …Пока полоса не пройдет… — подсказал худощавый. — К кирпичу-то дюже близко не подходи, а то, говорят, из волости приехали, — увидят, запишут…
— Ничего чтой-то не поймешь, — сказал столяр.
— Чтобы понимать, для всего науку надо проходить, — ответил худощавый мужик. — Мы вот прошли, теперь понимаем. И что, братец ты мой, что значит, судьба окаянная: прежде сидели, ничего не делали, потому кругом все чужое было. Теперь все кругом наше, а делать опять ничего нельзя.
— А в чем дело-то?
— Да борьбу эту выдумали насчет кулаков. А тут на местах на этих так хватили здорово, что не то что — кулаков, а и мужиков скоро не останется. Приезжают — «Кто из вас кулак»? Говоришь: нету кулаков, мы их всех вывели. — «А кто самый богатый?» — Самых богатых нету. — «А кто лучше других живет»? — Такой-то… — «А говоришь, — кулаков нету»?..
— Вздумали кирпич с кумом жечь на продажу; а они приехали — цоп!.. В кулачки, говорят, себе метите? Пчел было развели, они приехали, опять — цоп!
— Тут лапти новые наденешь, и то они уж на тебя во все глаза смотрют, норовят в кулаки записать, — сказал худощавый.
— А сначала было плуги завели, веялки эти, чтоб им провалиться.
— Обрадовались?..
— Да, — сказал черный мужик, — теперь утихомирились: веешь себе лопаточкой, — оно и тихо и без убытку.
— И пыли меньше… — подсказал опять худощавый.
— Вот, вот… Ах ты, мать честная… Бывало, в поле выйдешь — урожай. Слава тебе, господи!.. А намедни я поглядел — рожь хорошая. Мать твою… думаю, — вот подведет. Такая выперла, что прямо хоть скотину на нее запускай, от греха.
К говорившим поспешно подошел мужичок с бородкой и опасливо посмотрел на столяра, потом узнал его, поздоровался и торопливо спросил у мужиков:
— Кто нынче кулак? Чей черед? Из волости приехали.
— Эй, Савушка! — сказал худощавый, обратившись к оборванному мужику, сидевшему босиком на бревне. Одна штанина на левой ноге у него совсем отвалилась ниже колена. — Эй, Савушка, твой черед нынче.
— Какой к черту черед, когда я без порток сижу, а вы в кулаки назначаете. Ни самовара, ничего нету.
Пришедший мужичок посмотрел на очередного и сказал:
— Не подойдет… Куда ж к черту, когда у него портки все прогорели.
— Мало чего, — прогорели. Все равно черед должен быть, — ответил черный, — самовар у Пузыревых возьмешь, а портки полушубком закроешь, оденешься.
— Он и полушубок-то такой, что через него только чертям горох сеять.
— Сойдет… Вот тоже моду завели…
— А что? — спросил столяр.
— Да все насчет кулаков. Уж им чтой-то представляться стало. Как приедут из волости или из города, так первое дело требуют кулаков, чтобы у них останавливаться. Ну, известное дело, и самовар, и яйца давай, и обедом корми, и на лошадях вези. Навалились на трех наших мужиков побогаче, каждую неделю раза по два с бумагами прискакивают. Мужики, конешно, волком воют. Теперь уж очередь кулацкую установили.
— Чтоб по-божески, значит?
— По-божески, не по-божески, а ведь они по одному так всю деревню переберут, всех с корнем выведут, а ежели по очереди, — все еще как-нибудь, бог даст, продержимся. А главное дело, работать не дают. Крышу на сарае покрыл — сейчас к тебе два архангела: «В богатеи, голубчик, пробираешься?»
— Что ж это по декрету, что ли, так требуется?
— Какой там — по декрету! По декрету — все правильно: и работать можешь смело и хозяйство даже улучшать.
— А может там один декрет для нас, а другой для них пишут и инкогнито его присылают?
— …Навряд… А там, кто ее знает.
Из совета вышел какой-то человек и крикнул:
— Эй, куда провожать? Сейчас выйдет. Избу готовьте.
— Мать честная, пойтить похуже что надеть. Спасибо, хоть по будням ездят. А то в праздник бабы разрядятся, ну беда с ними чистая. Иная на две копейки с половиной настряпает, а издали думаешь, у нее золотые прииска открылись.
— Ну, Савушка, беги, беги. Сначала сыпь за самоваром, потом яиц и молока у моей старухи возьмешь. Да коленки-то прикрой, черт!
— Дали бы ему хоть портки-то надеть.
— Ничего, скорей из кулаков выпишут.
Савушка сбегал за самоваром и яйцами. Потом пошел к совету.
Приезжий в кожаном картузе с портфелем вышел на крыльцо и, узнав, что кулак уже дожидается его, посмотрел на него и сказал про себя:
— Кажись, доехали сукиных детей. Дальше уж некуда.
Стихийное бедствие
В деревне Глазовке в саду, принадлежащем обществу, оказался небывалый урожай яблок. Ветки деревьев пригнулись от тяжести плодов до самой земли. Каждое утро собирали целые вороха падалиц около главного шалаша и не знали, что делать с яблоками.
По саду метался какой-то мужичок в лапотках с трубочкой, пригинался, заглядывал куда-то из-под руки вдаль под ветки и кричал:
— Подставь под нее подпорку-то, не видишь! Опять раздерет ведь дерево. Ох, мать честная, и откуда ее навалилось столько!
Потом, увидев ехавшие воза с яблоками, бросался туда и опять кричал:
— Куда ж вы их везете! Черти!
— В овраг, куда же их.
— Сам знаю, что в овраг. И попрете через деревню?! Объезжай кругом, через плотину. Ни черта голова не работает.
— Дядя Игнат, говорят, комиссия сейчас придет, — сказал подошедший мужичок в зипуне, босиком, с засученными штанами.
— А черта — мне эта комиссия. Тут вот хуже комиссии. Ишь, матушка вылезла. С голоду буду дохнуть, на такую должность не пойду.
В воротах сада показалось несколько человек, в картузах, в поддевках, уполномоченные от общества.
— Ну и урожай!!! — сказал один, подняв бороду и поводив глазами по деревьям.
— Без урожая плохо, а с урожаем еще хуже, — сказал другой.
Все подошли к длинным пирамидальным ворохам и остановились.
— Пудов тысяча будет, — сказал председатель комиссии.
— Больше. Тут все две будет.