Эшу, кстати, не только лепил и формовал: потихоньку от дам и при тайном пособничестве девиц он выводил содержание книг на крошечные, с ладошку, носители, магнитные диски, которые можно было положить в карман вместе с воспроизводящим устройством формата ин-октаво, своего рода покетбуком. Он уповал на физическую гибкость и пластичность компьютерной книги. Обычная книга делается пластичной духовно, если она открыта различным толкованиям и ни в коей мере она не строит из себя учебник жизни, но если некто сумеет, хотя бы отчасти, взять ее в собственность, стать сотворцом физическим, тут уж недалеко и до пересотворения ее смысла. А таковое ценно даже в том случае, если творит профан и простак. Ведь любое творчество и любое видение мира более достоверны, чем явленная реальность, считал Эшу, знавший это по себе.
Бенедикт был еретик. Он чувствовал себя если и не Богом — в том самом смысле, как суфийский учитель Халладж, — то одной из книг, которые написал Бог, книгой, с той поры неуничтожимой и неразрушимой. И над книгами иного рода не замирал в благоговении. Оттого именно Бенедикт осмелился настоять на том, чтобы сиррское воздали, наконец, Сирру и вывезли на границу здешней земли съеденные гнилью и изошедшие пылью талмуды, из-за которых пожаловало то самое давнопрошедшее посольство. Как потом говорили, это была та цель, которую с самого начала преследовал этот сиррский лазутчик с терпением и коварством японского ниндзя. И, во всяком случае, тот fault pas, после которого гарпии Дома получили полное право его заклевать. А уж махинации эшу с механическими книжками, которые не могли не засечь, привесили Бенедикту для ровного счета. В качестве служебного злоупотребления.
Почему созидателя новой реальности Дома, покусившегося на целость библиотеки, должны были не просто уволить с глаз долой, а именно убить, Эшу не знал: видимо, такова была снящаяся ему разновидность бытия.
— Я предал тебя, учитель. Те, кто отступился со страху, на тебя больше не указывали, а я своей преданностью указывал так точно, будто целовал тебя в щеку, — говорил Эшу при свидании. — Своей неотступностью я утяжелил твою вину, вину развратителя учеников. Я растерял всех своих людских учителей, но тебя не хотел потерять. Мне легче будет, чтобы ты меня потерял.
— Хочешь подменить меня собой?
— Я узнавал: мне будет легче, чем друзьям Сократа. Коллектив тупее суда архонтов, и лица ему без различия. Один из нас погибнет, другой будет изгнан — и оба достигнут Сирра.
— «И сказал тогда пророк: я хочу показать им, что я — Храм Божий и не могу быть разрушен ничьими руками, а если и случится это — Бог пересоздаст меня на третий день, — процитировал Бенедикт. — Так лунная пантера уходит в пещерный мрак и остается невидима три дня, а выйдя, наполняет окрестность сладостью своего пения и благоухания. Но нуждаюсь я для того, чтобы умереть, в той руке, что передаст меня служителям Закона в знак того, что не захотят меня защищать мои друзья. Пусть послужит такой рукой самый юный из всех!
— Но в тюрьме, куда заключили Пророка, приступили к нему друзья и сказали: ты всю честь забрал себе. Ты сделал нас недостойными твоего учения и не сопричастными мученичеству твоему и твоей славе.
— Пророк же знал, что ни у одного из них, говорящих такое, нет силы, чтобы воссоздать себя из праха, ибо не были они теми учениками, что превосходят учителя или хотя бы, как заповедано, достигают его вершин. И отказал им снова.
— Тогда самый юный ученик сказал: я поцелуем указал на тебя, я предал, и оттого мне надлежит умереть вместо тебя. Мы с тобой схожи, как два брата, и стража не сможет различить нас во время от солнечного захода до восхода луны.
— Пророк согласился с ним и отослал всех прочих учеников, и они ушли обиженные оттого, что им ничего не досталось. И распустили клевету.
— А в своем узилище тихо сказал пророк: это на мне сходятся все пути, не на тебе. Нет смысла в твоей жертве и твоей смерти. Но ты один изо всех можешь это понять, принять и смириться.
— Ученик не посмел попрощаться с Пророком и тихо ушел. Говорят, потом он проклял судей и бросил им в лицо деньги, что взял от них из притворства. А затем повесился на дереве, потому что хотел стать навечно проклятым, как всякий повешенный на древе, и навеки уподобиться учителю, казненному сходно: уподобиться не в славе и чести, как прочие ученики, а в позоре».
— Или, скорее всего, его прикончили другие учителевы доброхоты, — ответил на то Эшу, — но всё равно предсказание исполнилось. Даже вдвойне.