И сейчас мы идём домой. Как бы к себе, но не в свой дом. Я впереди, а сзади – зелёные глазки Апони прожигают дыру на спине куртки с вытертыми локтями; и сын. Сын, который никогда не был так счастлив, как сейчас. Пока мы поднимаемся по ступенькам на как бы свой этаж, но не к себе, понимаешь, что сын никогда не был счастлив. И я тоже. Я не стал стучаться к Генке, чтобы настучать ему по морде, я постучался в свой дом. В свой ли?..
– Мы ЭТО себе не оставим! – заявляет строгим голосом жена, указывая на Апоню. Или на меня. Скорее, на меня. – Что это вообще такое?!
– Это Апоня! – твёрдо заявляю я жене.
– Может быть, Афоня? – уточняет она.
– Нет, Апоня. Апоняшка, – возражаю я. – От «апокалипсис».
И ты понимаешь, что знаешь о жизни чуть больше сына. Ну, или хотя бы о демонах, не зря же его настоящий отец – я. В отличие от этого проходимца Генки.
– Пап, подержи котёночка, – будет теребить меня сынок Ванечка за куртку с вытертыми локтями. Я возьму Апоню на ручки и прекращу молчать от боли душевной и начну молчать от боли физической, потому что родной сыночек решит вцепиться в меня своими родными ручонками со всей дури. Как будто чувствует, что я со всей дури его сожму, если наклонюсь поближе.
Жена Кристина хочет закатить истерику, но идёт закатывать огурцы. Я хочу огурцов, но иду искать место для Апони, потому что ей пора спать. Пора спать и сыну. Теперь они будут спать вместе. Раньше Кристина спала с Ванечкой, чтобы ему не было страшно. Теперь страшно ей, поэтому мы будем спать вместе, как раньше. Ещё до Генки.
И я чувствую, как Кристина дрожит от страха. Я прижимаю её к себе. И говорю ей слова, которые до меня говорил Генка. И делаю то, чего не делает ни один Генка в мире. Люблю её. Прощаю ей всех Генок в мире и особенно того самого, что был после меня и перед Ванечкой. И прошу прощения за того самого, что был после меня и перед Ванечкой. И обещаю, что никто и никогда не будет между мной и ней. Кроме разве что Ванечки. Ну, и Апони, конечно, куда ж мы теперь без неё?
– Куда ж вы теперь без меня? – тихо спрашивает Ванечка между нами, прижимая Апоню к себе.
Но в наш тихий утренний разговор громко влезает невлезаемая тёща-мегера.
– Мы ЭТО себе не оставим! – заявляет строгим голосом Нина Петровна, указывая на Апоню. Или на меня. Скорее, на меня. – Что это вообще такое?!
– Это Апоня! – твёрдо заявляет жена своей маме.
– Может быть, Афоня? – уточняет её мама.
– Нет, Апоня. Апоняшка, – возражает жена. – От «апокалипсис». А это... – продолжает жена, указывая на Апоню. Или на меня. Скорее, на меня. – Алёша. Алёшенька. От «любимый».
– Даже так? – ахает Нина Петровна.
– Только так, – отвечаем я и Кристина. Нет, отвечаем мы. Теперь и навсегда – «мы».
– Лучше бы ты огурцы закатывала! – закатывает истерику Нина Петровна.
– А я не люблю огурцы! Тем более закатывать! Я его люблю! – кричит в ответ моя жена и её дочь.
– Какая ты мне дочь после этого?!
– Самая лучшая, – отвечаю теперь я. – Теперь я отвечаю – самая лучшая.
И Нина Петровна неожиданно тихо вздыхает:
– Значит, дачу продать придётся, – а потом неожиданно громко вздыхает: – Ну, значит, придётся продать. И придётся купить любимому Лёшеньке новую куртку. У этой-то все локти истёрлись.
– Все локти истёрлись, – соглашаюсь я. – Но ведь эту-то дарила любимая Ниночка Петровна.
– Подарит и другую, – решительно заявляет любимая Ниночка Петровна. – А огурцы я тоже не люблю.
– А я вот люблю огурцы, – заявляет тесть Дмитрий Валерьевич, заявившийся пьяным в тесто. И тут он замечает Апоню: – Что это вообще такое?!
– Это Апоня! – твёрдо заявляет тёща своему мужу.
– Может быть, Афоня? – уточняет её муж.
– Нет, Апоня. Апоняшка, – возражает тёща. – От «апокалипсис».
– Апока... – икает её муж-пропойца от страха. – А пока я без огурцов, пожалуй, больше пить не буду.