- Это сложная ситуация. У тебя она вызывает много эмоций и бурных чувств, но сейчас это невозможно решить. Мама отвезет тебя домой, ты устроишься, отдохнешь, и вскоре приедешь к нам. После того как ты хорошо отдохнешь, мы еще поговорим с тобой об этом.
Я вздрогнула. Я обратилась сюда за помощью, а Сайнар как раз именно это и сделал. Всего несколькими словами, спокойным взглядом, ласковым флером, который пощекотал оголенные нервы моей дочери. Я почувствовала, что рука дочери расслабилась и кризис был предотвращен. И все же я испытала досаду. Почему я не смогла этого сделать? Почему она не послушала меня, когда я сказала ей то же самое?
Тут мои размышления были прерваны, когда мужчина достал из кошелька карточку и протянул мне.
- Отвезите ее прямо сюда, - сказал он. - Прямо сейчас.
- На метание топора? - спросила я, рассматривая визитку.
- В комнаты для эмоциональной разгрузки для детей, которые не могут или плохо справляются с жизненными обстоятельствами. Поверьте мне, Свити, это именно то, что и ей, и тебе сейчас нужно.
Я видела, как вскинулся Ларс и почти с ненавистью посмотрел на Сайнара. То, что тот назвал мое настоящее имя, не ускользнуло от его внимания. Он был, мягко говоря, удивлен. Я чуть ли не истерически не засмеялась. Вот она - ирония судьбы. Во время нашей первой и единственной ночи он постоянно называл меня сладенькой, даже не подозревая, что именно так и переводится мое имя.
(sweety [свити] - сладкий, сладкая, сладенькая)
Затем внимание Сайнара переключилось на других альф.
- Вы можете пойти с моей омегой на назначенную вам встречу или свалить. Это ваши единственные варианты на сегодня. Что бы вы сейчас ни думали, это не тот способ, которым можно этого добиться.
Я не совсем поняла, о чем говорил Сайнар. Точнее, совсем не поняла. Это лишь подтверждало то, что мир альф был так же далек от моего понимания, будто мы жили в разных вселенных.
Но братья Ларса прекрасно поняли смысл его слов. Я с замиранием сердца наблюдала, как каждый из братьев надевает хладнокровную маску, упаковывая и пряча все эмоции так, словно их никогда и не было.
Мне бы научиться так контролировать себя.
Джазз посмотрел на Моргана, который только кивнул в ответ, а потом они вместе молча вышли через дверь, в которую их пригласила Люси. Правда, на прощание они посмотрели на Алю, но она пряталась за моей спиной. Тогда длинными, нечитабельными взглядами задержались на мне. Ох, как же мне не понравились блики, сверкнувшие на дне их таких разных глаз.
- Я оставлю здесь свои контактные данные, если они тебе понадобятся, - сказал мне Ларс. Его голос был холодным, как лед, но все же он едва заметно дрогнул, когда он медленно покачал головой. - Ты хорошо выглядишь, Мира.
Но все спокойствие, которое он мог сохранять, исчезло, когда он посмотрел на Алю.
- Он прав. - Он наклонил голову в сторону Сайнара. - Ты должна сейчас слушать свою маму. Мы все уладим, я обещаю.
- Я не позволяю вам оскорблять мою маму, - дрожащим голоском крикнула ему вслед Аля.
Но Ларс лишь оглянулся через плечо и послал мне странную, полную непонятного мне обещания улыбку.
Когда он вышел из комнаты, она показалась мне пустой. Я даже ожидала услышать свист ветра в этой поразительной пустоте.
- Спасибо, - пробормотала я, не обращаясь ни к кому конкретно, и вышла из приемной в коридор. Напряжение и ожидание надвигающейся бури не отпускало меня, даже когда Аля пошла за мной, впервые за все время не задавая вопросов. На глаза навернулись слезы. Мне так было жаль мою девочку. И себя. И я понятия не имела, что делать дальше. Но она молчала. Молчала, как холодный камень до тех пор, пока мы не добрались до машины. Она научилась сдерживать взрыв до тех пор, пока не окажется в безопасном месте, и, очевидно, решила, что это произошло, как только закрылась дверь машины.
Её крик, я надеюсь, был заглушён салоном машины. И все же мои глаза быстренько обшарили парковку, в уверенности, что кто-то слышит и видит это и сообщит обо мне в службу опеки. Это была ужасная двойственность в отношении к матери и особому ребенку. Мой первый, мой истинный инстинкт состоял в том, чтобы завернуть Алю в объятия и крепко прижать к себе, даже когда она толкалась и царапалась, оставляя на мне синяки и побои, просто желая обнять ее и избавиться от съедающей меня боли. Но на это накладывалось еще и тонкое чувство того, что допустимо в общественном месте, а что нет. Общественность следила за матерями, как ястребы, чтобы убедиться, что мы не причиняем вреда своим детям, но иногда это было слишком трудно. И почти невозможно. Также, как и сейчас.