Она покачала головой и прямо в коридоре сползла по стеночке на пол. Просто сидела и рыдала, выплакивая своё горе, а Ярик… постоял, посмотрел… и ушёл на кухню делать мятный чай. Он всегда его делает, когда она расстроена.
– Захочешь поговорить – приходи, – сказал из кухни. – У меня печеньки есть…
Сколько она так плакала в тишине и спокойствии? Глазам было больно, они распухли и щипали, в теле чувствовалось полное опустошение. Впервые в жизни ей захотелось выпить. Не пить, а именно выпить! Чтобы забыться, чтобы расслабиться, чтобы… Кое-как поднявшись на ноги, Виолетта побрела на кухню. Ярослав сидел на стуле расставив ноги и опершись предплечьями о бёдра. Тёр левой рукой правый кулак, напряжённо о чём-то размышляя.
– Ярик…
Он поднял на неё мрачный взгляд. Неужели и сам догадался о произошедшем?
– Выплакалась?
– Пока да, – она опустилась на стул, хотя ей сейчас хотелось лечь и уснуть. А потом, желательно, не проснуться.
– Пей! – партнёр пододвинул к ней чашку с чаем.
Подрагивающими руками Виолетта обхватила чашку, согреваясь её теплом, и приникла к бодрящему напитку, только сейчас заметив, что её колотит.
– Что с телефоном?
– Н-не знаю, – пожала плечами. – Наверное, разрядился.
Пока она пила, Ярослав молчал, потом сказал:
– Если захочешь рассказать, я выслушаю, ты знаешь.
Да, она знала. Потому и пришла. Хотя не была уверена, что хочет рассказывать… и вообще вспоминать. Но и промолчать не могла. Эмоции требовали выхода, грудь снова сдавило спазмом. Виолетта безжизненно глядела в окно на восходящее солнце нового дня. Слова полились из неё сами. Без прикрас она поведала ему, как всё было. Вернее, сообщила то, что помнила до момента «черноты», и описала своё пробуждение. Только имени Гада не назвала.
Решившись посмотреть на друга, увидела, что лицо Ярослава потемнело, взгляд заледенел, губы сжались в жесткую линию. Он стиснул кулаки так сильно, что побелели костяшки пальцев, дышал тяжело, шумно. А в Виоле всколыхнулось всё, что пережила, и она, не в силах держать это в себе, снова разрыдалась.
– М-мне нужно в душ… – сказала дрогнувшим голосом. – Хочу смыть с себя всё это, хочу…
– Нельзя! – возразил он. – Надо сходить в полицию, к доктору, сделать анализы… и… не знаю, что там ещё… Ты должна заявить! Знаешь, кто это был? Говори, знаешь? – и напряжённо всмотрелся в её лицо.
– Я не буду подавать заявление… – покачала головой она.
– Почему?
– Не хочу шумихи, не хочу всего того, что было недавно с той уехавшей девушкой, – от одной мысли о подобном делалось нехорошо. – Я даже не помню, как её по-настоящему звали, потому что все называли Распечатанной. Я жить тогда тут больше не смогу, понимаешь? Но вся моя жизнь именно здесь!
– Глупая, – он прижался лбом к её лбу. – Твоя жизнь там, где ты, и не важно, где будешь находиться в тот момент. Можно уехать, можно… Но сначала скажи мне, кто это был? Ты его знаешь? Он у меня землю жрать будет и кровью захлебнётся, только скажи! – и почти до боли сжал её руку.
– Я… не знаю, не видела. Убежала сразу… – пробормотала Виола поморщившись. – Боялась, что он снова что-то сделает…
Она не находила в себе сил признаться, кто именно украл у неё невинность. Однажды эти двое уже дрались, причём дрались так, что чуть в больницу не угодили. Хорошо, что всё произошло летом после окончания танцевального сезона, иначе обоим грозила серьёзная дисквалификация. Виолетта до сих пор была в ужасе от той безудержной ярости, с какой эти двое молотили друг друга.
Да, в танцах такое случается… Многие парни были соперниками, старались показать пару перед судьями, боролись за лучшие места на паркете. Временами в раздевалках (а иногда даже и на танцполе) происходили потасовки, и партнёршам приходилось растаскивать пышущих тестостероном партнёров. Но между Ярославом и Тимуром вражда была старой, махровой такой, выдержанной временем. Паркет под ними горел и плавился, и остальные партнёры, которые знали этих двоих, не рисковали вставать между и рядом с ними.