Полина сидела на ковре, обхватив колени руками, а Лика и Ника развалились рядом с ней в бесформенной куче подушек, как два рыжих щенка. Одна что-то увлеченно рассказывала, другая спорила, Полина вставляла реплики, хмурилась для вида, а потом все равно смеялась. Без напряжения. Без фальши. Как будто не играла роль. Как будто была здесь не третью сутки, а всегда.
— Нет, мама бы так не сделала, — вдруг сказала Лика.
Меня прошило сразу.
Полина замерла. Ника тоже. В комнате на секунду повисла тишина.
— Я не мама, — тихо сказала Полина.
— А кто? — спросила Ника.
— Полина.
— Это не ответ, — совершенно серьезно отрезала Лика.
Я мог бы зайти в этот момент. Прервать разговор. Сменить тему. Перевести все в привычную безопасную плоскость, где никто не задает лишних вопросов и не вскрывает старые шрамы. Но не зашел.
Потому что хотел услышать, что она скажет.
Полина выдохнула.
— Я человек, которому вы нравитесь. Очень. Но мамой человека нельзя назначить просто так.
— Почему? — тут же спросила Лика.
— Потому что мама — это… — Полина осеклась.
Я видел только ее профиль. И этого хватило, чтобы заметить, как у нее дрогнуло лицо. Слишком сильно для обычного разговора.
— Это кто-то очень важный, — закончила она наконец. — Такой, кого… чувствуют.
Ника подползла к ней ближе и положила голову ей на бедро. Лика устроилась с другой стороны, уткнувшись носом в плечо.
— Мы чувствуем, — сказала она тихо.
У меня в груди сжалось так, что стало тяжело дышать.
Я все-таки вошел. Не потому что не выдержал. Потому что иначе еще секунда — и эта сцена врежется мне под кожу слишком глубоко.
— Время вышло, — сказал я.
Все трое одновременно повернули головы.
— Папа, — протянула Лика с укором. — Мы разговаривали.
— Именно поэтому я и зашел. Чтобы прекратить этот заговор.
— Это не заговор, — возразила Ника.
— Конечно. Просто трое рыжих в одной комнате. Абсолютно безопасная ситуация.
Полина закатила глаза.
— Вы преувеличиваете.
— Смотря с какой стороны смотреть.
Я подошел ближе. Девочки не сдвинулись с места. Наоборот, как будто плотнее вжались в нее.
— Лапы в кровати, — сказал я. — Сейчас же.
Они повздыхали, повозмущались для порядка, но все-таки послушались. Полина помогла им улечься, накрыла одеялами и неожиданно мягко поцеловала каждую в лоб. Я поймал это движение краем глаза — и больше не смог сделать вид, что оно ничего во мне не меняет.
Когда мы вышли из детской, я прикрыл дверь и только потом спросил:
— Что это было?
— Что именно? — она обернулась ко мне.
— Вы прекрасно поняли.
— Обычный разговор перед сном.
— Они опять назвали вас мамой.
— А вы, как всегда, стояли и подслушивали?
— Это мой дом.
— Великолепная универсальная отговорка.
Я шагнул к ней ближе. Коридор наверху был узкий. Слишком узкий для таких разговоров. Слишком узкий для нас двоих.
— Не играйте с ними, Полина.
— Я не играю.
— Тогда не позволяйте им привыкать к тому, чего у них нет.
Она медленно выпрямилась. И голос у нее стал другим. Без колкостей. Без иронии.
— Я им ничего не обещаю.
— Но привязываете.
— А вы не видите, что это не я? — резко спросила она. — Это они ко мне идут. Сами. С первого дня. И я… — запнулась. — Я не умею их отталкивать.
Последнюю фразу она произнесла почти шепотом. Так тихо, что мне пришлось наклониться, чтобы услышать.
— Почему? — спросил я.
Она подняла на меня глаза. И в них было столько какой-то старой, глубокой, непонятной боли, что я на секунду реально пожалел, что спросил.
— Потому что, наверное, нельзя отталкивать то, что однажды могло бы стать твоим всем, — ответила она.
Я ничего не понял. Но почему-то запомнил эту фразу сразу.
И в ту ночь, уже сидя в кабинете над старыми папками по ЭКО, впервые не отмахнулся от мысли, что совпадений вокруг Полины стало слишком много.
--
Глава 9
Полина
На третий день в доме Мирона я совершила ошибку, которую сама себе не простила бы еще месяц назад: почувствовала себя на своем месте.
Это случилось не резко. Не в одну секунду. Просто утром я проснулась не в панике, не с мыслью «где я» и не с привычным тяжелым камнем в груди, а от того, что за дверью кто-то шепотом спорил. Я открыла глаза и узнала два голоса. Потом в комнату ввалились Лика и Ника, каждая со своей версией, почему именно сегодня нужно завтракать блинами, а не кашей. Потом мы вместе пошли на кухню, потом я ставила тесто, потом они мешали, потом Мирон зашел сонный, небритый, злой и домашний, а я почему-то не вздрогнула и не собралась внутренне. Просто сказала: «Кофе на плите. Блины будут через пять минут». И только потом сообразила, насколько это звучит… по-семейному.