Я ушла на кухню не потому, что хотела драматично хлопнуть дверью. Просто если бы осталась рядом, сказала бы что-то лишнее. А мне и так хватало внутреннего раздрая. Я машинально начала убирать чистую посуду, переставлять кружки, вытирать столешницу. Любая механическая работа всегда помогала мне собраться.
Мирон пришел минут через десять.
Я услышала его шаги, но не обернулась.
— Давай без этого, — сказал он.
— Без чего?
— Без твоего молчаливого убийства взглядом.
Я коротко усмехнулась.
— Ты сегодня необычно точен в формулировках.
Он остановился в двух шагах. Не подходил. Ждал.
— Она не имеет для меня значения, Полина.
— Хорошо.
— Но ты злишься не на нее.
Я положила тряпку на стол и медленно повернулась.
— А на кого, по-твоему?
— На меня.
— Верно.
Он кивнул. Будто иного не ожидал.
— Тогда говори.
— Ты хочешь поговорить? Отлично. — Я оперлась ладонями о край стола, чтобы не начать махать руками, как истеричка. — Меня бесит, что всякий раз, когда я начинаю тебе доверять, возникает новая причина усомниться. Бесит, что ты каждый раз искренне уверен, будто знаешь лучше, как мне жить, что мне говорить и в каком состоянии я готова переварить правду. Бесит, что ты можешь быть нежным, внимательным, почти… почти безопасным, а потом раз — и опять действуешь как человек, привыкший всех ломать под свою логику. И еще меня бесит, что я все равно тянусь к тебе, даже понимая это.
Я выговорилась резко, на одном дыхании. И замолчала.
Мирон смотрел на меня, не отводя глаз. Ни разу не перебил. Даже не дернулся. Только челюсть сжалась сильнее.
— Это все? — спросил он тихо.
— Нет. Но пока хватит.
Он подошел ближе. Очень близко. Настолько, что я почувствовала жар его тела раньше, чем он ко мне прикоснулся.
— Я не умею по-другому, — сказал он. — Не умею быть мягким там, где вижу угрозу. Не умею отдавать контроль, когда дело касается тех, кого люблю. Не умею красиво говорить и врать тоже не умею. Если бы я сказал тебе правду раньше — ты бы рванула туда одна. Или возненавидела бы меня до того, как я успел хотя бы что-то для тебя сделать. И я выбрал не лучший вариант. Я выбрал рабочий.
— Вот именно, Мирон. Рабочий. А я не дело.
— Ты уже давно не дело.
Это прозвучало так просто, что у меня на секунду перехватило дыхание.
— Тогда что я?
Он не ответил сразу. Вместо этого протянул руку, убрал прядь волос с моего лица и только потом произнес:
— Проблема. Зависимость. Женщина, без которой мои дочери уже не дышат так, как раньше. И я, видимо, тоже.
Я хотела ответить колкостью. Правда. Хотела упростить этот момент, оттолкнуться от шутки, потому что серьезность между нами всегда пугала сильнее, чем скандал. Но не смогла.
Потому что он не играл.
Я видела.
— Ты мог бы говорить это почаще, — прошептала я.
— Ты могла бы не доводить меня до состояния, в котором я начинаю говорить такие вещи.
— Это уже мое профессиональное, — сказала я.
И только тогда он усмехнулся. Едва заметно.
Потом сделал еще полшага. И поцеловал меня. Не жадно. Не так, как в первый раз. И не как на кухне, когда нас снесло друг к другу, будто мы оба летели с обрыва. А мягко. Тепло. С тем редким чувством, от которого в груди не взрыв, а расплавленный свет. Я сама прижалась ближе, обняла его за шею и позволила поцелую углубиться.
— Я ненавижу, когда ты молчишь, — прошептала я ему в губы.
— А я — когда ты отступаешь.
— Значит, будем мучить друг друга дальше?
— Видимо, да.
Я положила лоб ему на плечо и вдруг поняла, что, наверное, это и есть наша форма мира. Мы не станем легкими. Не будем правильными. Не превратимся в пару, которая гладко обходит углы. Мы будем цепляться, спорить, ранить и тут же латать раны. Но пока мы оба не хотим уходить — это еще можно назвать надеждой.
--
Глава 18
Мирон
Я давно не испытывал такого спокойствия, как в те несколько дней после сцены на кухне. Не счастья — до него мне всегда казалось слишком далеко. Именно спокойствия. Полина перестала смотреть на меня так, будто вот-вот всадит вилку в глаз. Девочки окончательно приняли ее как часть своей ежедневной вселенной. Дом наполнился звуками, запахами, привычками, которые я раньше считал раздражающим шумом, а теперь начал замечать как жизнь. Она пекла утром сырники и ворчала, когда Лика тащила из теста сырые куски. Ника приносила ей из сада кривые желтые цветы и клала прямо на разделочную доску. Полина ругалась, но потом ставила их в стакан. Я сидел с кофе и ловил себя на том, что смотрю на это слишком долго.