— Да. Конечно. На момент вашей операции действительно проводилась процедура сохранения биоматериала. После вашего перевода в палату был подписан документ об отказе от дальнейшего хранения. Но… как позже выяснилось, отказ использовали для перевода материала в донорский блок.
— Кто использовал? — спросил Мирон.
— Формально — администратор и куратор программы. Неформально… — врач запнулся. — Было прямое давление со стороны супруга пациентки и реципиентки.
Мне стало плохо не от слов. От будничности, с которой они были сказаны. Как будто речь шла не о моей жизни, а о складской накладной, которую кто-то подделал.
— То есть мой муж продал мои клетки, а ваша клиника помогла это оформить? — спросила я ровно.
Он сглотнул.
— Формулировка резкая, но по сути… да.
Я вцепилась пальцами в подлокотники кресла так сильно, что ногти заболели.
— А вы знали?
— Тогда — не в полном объеме. Позже появились подозрения. Но доказательной базы…
— Вы просто молчали, — закончила я за него.
Он не спорил.
Я вдруг поняла, что больше не хочу сидеть. Вообще находиться в этой комнате. Видеть его лицо, стены, папки, серые жалюзи, лампу, под которой такие, как он, ломают чужие судьбы и потом прячутся за формулировками.
— Еще один вопрос, — сказала я, уже вставая. — Когда подсаживали мои клетки вашей пациентке, вы хотя бы знали, что она сама потом откажется от детей?
Врач вскинул голову.
— Что?
— Неважно, — бросила я.
Мирон тоже поднялся. Встал рядом так близко, что я почувствовала его плечо. Опору. Стену. Тыл.
— Нам нужны заверенные копии всего, — сказал он врачу. — И отдельно — письменные показания о нарушении маршрута материала, корректировке внутренней документации и роли третьих лиц. Сегодня.
— Это невозможно так быстро…
— Возможно, — Мирон произнес это без повышения голоса. Но в кабинете стало холоднее. — Либо вы делаете это добровольно, либо через два часа сюда приезжают те, кто будет задавать вопросы уже в другом тоне.
Врач побледнел окончательно.
На выходе я молчала. Мирон тоже не лез с разговорами. Только открыл передо мной дверцу машины и ждал, пока я сяду.
Мы отъехали от клиники минут на десять, когда меня наконец прорвало.
— Я ненавижу их, — сказала я тихо. — Всех. Его. Ее. Этого врача. Себя. Всех.
— Себя — убери из списка, — сказал Мирон, не отрываясь от дороги.
— Не могу.
— Придется.
— Ты все время так говоришь, будто я могу просто взять и перестать чувствовать то, что чувствую.
— Нет. Я говорю, что ты не имеешь права добивать себя вместо них. Они и так сделали достаточно.
Я закрыла глаза и отвернулась к окну.
— Знаешь, что самое страшное? — спросила я. — Я ведь все еще иногда думаю, что это какая-то ошибка. Что сейчас кто-то войдет и скажет: «Извините, Полина, перепутали. Это не ваши дети». А потом вижу Лику, как она морщит нос, когда злится, и понимаю, что это мое. Или Нику, которая молчит до последнего, а потом выдает одну фразу — и точно в цель. И мне хочется кричать от того, сколько у них моего. И сколько их жизни было без меня.
Он ничего не ответил сразу.
Только через пару минут, когда мы уже почти подъехали к дому, сказал:
— Тогда проживи с ними все остальное. Все, что впереди. Я не могу вернуть тебе первые четыре года. Но все последующие — твои.
И от этой простой фразы я расплакалась снова.
--
Глава 22
Мирон
Я не хотел, чтобы дети что-то почувствовали раньше времени. Но дети — это не люди, которых можно бесконечно держать под стеклянным колпаком и верить, что они ничего не замечают. Особенно мои. Особенно рыжие. Особенно когда в доме неделями натянута такая струна, что о нее уже можно резать воздух.
Лика начала первой.
— Пап, а почему мама Полина иногда плачет в ванной? — спросила она за ужином так буднично, будто интересовалась, когда мы снова поедем в зоопарк.
Я чуть не подавился.
Полина тоже замерла с ложкой в руке. Ника сразу напряглась, уловив сбой в нашем дыхании.
— Кто тебе сказал, что она плачет? — спросил я максимально спокойно.
— Я слышала, — пожала плечами Лика. — И Ника тоже.
Ника молча кивнула.
— Это потому что я… иногда грущу, — сказала Полина сама. Голос у нее был мягкий, но я чувствовал, как она собрана внутри, как боец перед взрывом. — Взрослые тоже иногда плачут.
— Ты болеешь? — тут же спросила Ника.
Полина на секунду закрыла глаза, а потом ответила: