— Нет. Уже нет.
Я понял, что больше тянуть нельзя. Не с официальной правдой, конечно. Но хотя бы с частью.
После ужина, когда мы остались в гостиной, я посадил девочек рядом с собой. Полина села напротив, на ковер, чтобы быть с ними на одном уровне. Они сразу подползли ближе к ней. Как будто заранее знали, что сейчас будет что-то важное.
— Лапы, — начал я, — нам с вами нужно кое-что обсудить.
— Мы ничего не ломали, — тут же насторожилась Лика.
— И не дрались, — добавила Ника.
— На этот раз не в этом дело. — Я вздохнул. — Вы давно зовете Полину мамой. И… это не ошибка.
Обе девочки уставились на меня одинаково широко раскрытыми глазами.
— В смысле? — спросила Лика.
— В прямом, — сказал я. — Полина… действительно очень-очень близкий вам человек.
Я видел, как напряглась Полина. Видел, что ей хочется или вмешаться, или закрыть рот мне, или разрыдаться. Но она молчала, давая мне вести.
— Ближе, чем просто няня? — уточнила Ника.
— Да.
— И ближе, чем просто папина женщина? — выдала Лика так спокойно, что я внутренне закашлялся.
Полина вспыхнула до корней волос.
— Кто вам сказал такую формулировку? — спросила она.
— Мы сами догадались, — важно ответила Лика.
— У папы на тебя лицо другое, — пояснила Ника.
Вот после этого мне реально захотелось выйти и покурить. Хотя я не курю.
Полина смотрела на них и будто не знала, смеяться ей или плакать.
— Значит, ты правда мама? — спросила Лика уже совсем тихо.
В комнате стало так тихо, что слышно было, как тикают часы в столовой.
Полина протянула руки. Обе девочки мгновенно оказались у нее на коленях, как будто ждали только этого движения.
— Да, — сказала она. — Правда.
Лика первая уткнулась ей в шею. Ника молчала, но вцепилась в нее мертвой хваткой.
Я сидел напротив и не мешал. Не лез. Не говорил. Только смотрел на трех рыжих женщин в моей гостиной и понимал, что некоторые вещи детям вообще не нужно долго объяснять. Они чувствуют их раньше, чем взрослые успевают подобрать формулировки.
— А где ты была раньше? — спросила Ника, не поднимая головы.
Полина вздрогнула. Я уже хотел вмешаться, но она сама справилась.
— Очень далеко, — ответила она тихо. — И я не знала, что вы у меня есть. Но если бы знала — я бы вас искала.
— А теперь не уйдешь? — спросила Лика.
Вот это был настоящий вопрос.
Не про биологию. Не про документы. Не про правду взрослых. Про страх потери.
Полина подняла на меня взгляд. И я увидел в нем все, что не произносится вслух.
— Не уйду, — сказала она.
Обе девочки, как по команде, заплакали. Не от ужаса. От облегчения.
И тогда я впервые с момента их рождения почувствовал, что, возможно, наш дом наконец стал целым.
--
Глава 23
Полина
После того вечера девочки стали другими. Не в плохом смысле — наоборот. Будто что-то встало на свое место, и теперь им не нужно было проверять меня взглядом, руками, вопросами и бесконечными объятиями. Они и так держались рядом, но исчезла тревога. Появилась уверенность. Лика начала капризничать свободнее — как ребенок, который знает, что его все равно любят. Ника позволила себе чаще молчать, не высматривая опасность в каждом взрослом жесте. И я впервые поняла, как сильно им обеим нужен был не просто ответ, а подтверждение, что я не исчезну.
Мне самой стало легче. Не сразу. Но легче.
Потому что врать детям оказалось страшнее, чем говорить осторожную правду.
А еще после этого разговора что-то окончательно сдвинулось между мной и Мироном. Мы перестали ходить по кругу вокруг одной и той же боли. Нет, мы не стали легкой счастливой парой, которая мило пьет кофе и не ругается. Наоборот. Мы по-прежнему спорили. Он давил, я упиралась. Он контролировал, я бесилась. Но появилась внутренняя связка, от которой уже невозможно отмахнуться. Общее. Глубокое. Не секс. Не химия. Не притяжение. Семья.
Именно поэтому, когда я узнала о том, что бывшая Мирона подала документы на восстановление контакта с детьми и параллельно дала кому-то интервью о «материнской драме», я не испугалась. Я разозлилась.
— Она не успокоится, — сказала я, бросив журнал на стол.
Мирон взял его в руки, мельком глянул на разворот с фото и тут же отложил, словно бумага могла испачкать ему пальцы.
— Не успокоится, — согласился он.
— И что ты собираешься делать?
— То, что должен был сделать давно.
— Это что-то очень кровавое?
Он усмехнулся одним углом рта.
— Для начала — законное.
— А потом?