Его лицо на секунду закаменело.
— Не перегибай.
— Это я перегибаю? — Я засмеялась, и смех прозвучал резко, пусто. — Ты приволок сюда свою новую жизнь и говоришь мне вернуться? После суда? После того, как отжал мое кафе? После того, как выставил меня дурой, бесплодной, неудобной и просроченной? Серьезно?
— Вот это твое вечное драматизирование…
— Уезжай, Женя.
— Подумай лучше, — отрезал он. — Второго предложения не будет.
— А мне и первое не нужно.
Он отступил на шаг, смерил меня долгим взглядом и кивнул так, будто что-то окончательно для себя решил.
— Хорошо. Тогда не мешай мне хотя бы работать с этим помещением. И не вздумай лезть к моим юристам, Полина. Тебя сожрут и не заметят.
— Я уже заметила, — ответила я. — Ты ошибся только в одном. Это не твои юристы. Это твой уровень. Мелкий, подлый, дешевый.
Он усмехнулся. Но глаза потемнели.
— Ты приползешь. Вопрос времени.
— Лучше сдохну.
— Посмотрим.
Он ушел, а я еще какое-то время стояла, глядя на упавшую вывеску, на рабочих, на фасад, на окна, за которыми когда-то было тепло, пахло ванилью, маслом, тестом и моей глупой верой в то, что если очень стараться, то можно построить что-то настоящее и сохранить. Оказалось — нет. Можно только потерять.
Я села в машину, положила руки на руль и позволила себе одну минуту. Ровно шестьдесят секунд. Не плакать. Не истерить. Просто дышать и смотреть вперед. А потом завела двигатель, вытерла лицо тыльной стороной ладони, хотя слез так и не было, и поехала на заказ.
У меня не осталось ни дома, ни бизнеса, ни мужа, ни права на слабость. Но у меня были коробки с десертами на заднем сиденье, старый миксер в багажнике и маленький адрес в телефоне, ведущий в чужой богатый дом, где мне должны были заплатить за детский праздник.
И я почему-то не знала, что именно там моя жизнь врежется в новую стену — такую, после которой назад уже не вернешься.
--
Глава 2
Мирон
Когда у тебя дети, слово «контроль» перестает быть привычкой и становится способом выживания. Особенно если этих детей ты поднимал не с женой, не в теплом браке и не под хор счастливых родственников, а один, среди врачей, нянек, срывов, температур, аллергий, приступов, бессонницы и постоянного страха, что стоит тебе отвернуться — и что-то случится. Я научился делить день не на часы, а на риски. Что может пойти не так. Что я обязан предусмотреть. Кого нужно предупредить. Кому напомнить. Что проверить лично, потому что иначе потом разгребать мне же.
День рождения девочек был из тех событий, которые я терпел исключительно ради них. Я ненавижу шумные сборища, аниматоров в ярких тряпках, сладкую приторную радость, от которой у меня сводит челюсть, и родителей, которые делают вид, что обожают детские праздники, хотя на самом деле мечтают только о том, чтобы это поскорее закончилось. Но Лика и Ника ждали. Они отсчитывали дни. Они проснулись в пять утра, чтобы прибежать ко мне в кровать, залезть по очереди на грудь и торжественно объявить: «Папа, мы уже выросли». Так что выбора у меня не было.
Я приехал домой раньше, чем собирался. Еще на подъезде заметил, что у ворот стоит какая-то старенькая машина с облупившимся логотипом на боку. Значит, десерты привезли. Я мысленно отметил, что нужно поговорить с агентством: я договаривался о другом подрядчике. Не люблю, когда мне меняют условия без предупреждения. Особенно в доме. Особенно когда речь идет о детях.
Во дворе уже мельтешили люди. Декораторы тянули гирлянды, кто-то носил коробки, аниматоры в полукостюмах курили за домом, думая, что их никто не видит. Уволю к черту их всех еще до конца вечера, если хоть один из них приблизится к моим дочерям с сигаретным перегаром.
— Константин… — окликнула меня администратор агентства и тут же осеклась, спохватившись. — Мирон Андреевич. Все почти готово.
Я остановился прямо перед ней.
— «Почти» — это не готово, — сказал я. — И почему во дворе машина другого подрядчика?
Она побледнела.
— Наш кондитер… не смог, и мы экстренно…
— Меня не интересуют ваши форс-мажоры. Меня интересует, кто находится в моем доме и что именно эти люди будут давать моим детям. У вас был список аллергенов, ограничения, допуск по ингредиентам и персональные пометки по каждому ребенку. Если хоть что-то будет перепутано…
— Не будет, — быстро заверила она, хотя выглядела так, будто сама себе не верит.
Я уже собирался продолжить, когда краем глаза заметил движение у ворот. Рыжая женщина вытаскивала из багажника коробки и ставила их на землю — одну за другой, быстро, без лишних жестов. Никакой суеты, никакой сладкой улыбки, никакой попытки понравиться. Волосы собраны кое-как, длинное пальто расстегнуто, лицо уставшее, собранное и злое. Именно злое. Как будто она приехала не на детский праздник, а на казнь. Свою или чужую — еще вопрос.