Потом его лицо изменилось. Вся жесткость, вся усталость, вся злость на мир куда-то ушли, и осталось такое опасное, глубокое тепло, что мне стало трудно дышать.
— Да, — сказал он честно. — Доволен.
Я стукнула его в плечо. Не сильно. Скорее от бессилия.
— Ненавижу тебя.
— Врешь.
— Иногда — да.
— А иногда?
Он сам сократил расстояние. Сам положил ладонь мне на затылок, медленно перебирая волосы. Сам вынудил смотреть только на него.
— А иногда, — выдохнула я, — ты слишком нужен.
Этого хватило.
Он поцеловал меня так, будто до этого держался из последних сил. Не грубо. Не яростно. Но с той внутренней жадностью, которая бывает только у людей, слишком долго проживших на голоде. Я ответила сразу. Так же. Потому что правды стало слишком много, чтобы притворяться дальше.
Мы не дошли до спальни.
Просто не смогли.
Так и рухнули на диван в гостиной, цепляясь друг за друга, как за спасение. В какой-то момент я смеялась сквозь поцелуи, потому что это было дико — после угроз, схем, поджогов, судов и бывших любовниц оказаться вдруг в этом горячем, почти отчаянном счастье.
— Ты ненормальный, — шепнула я ему в губы.
— Ты тоже.
— Мы ужасная пара.
— Зато живая.
И я впервые за долгое время не стала с этим спорить.
--
Глава 30
Мирон
После истории с Пономаревым и налоговой я ожидал, что будет еще один удар. Такие, как он, редко уходят тихо. Слишком любят оставить за собой хоть какую-то последнюю пакость, лишь бы не признать проигрыш. Но удар пришел не с его стороны.
Его принесла моя мать.
Я давно не питал иллюзий на ее счет. Мы существовали параллельно, как люди, которых связывает фамилия и биология, но не близость. Она почти не вмешивалась в мою жизнь, а я не рвался впускать ее глубже, чем на поверхность. С девочками она тоже была сдержанна — без жестокости, но и без настоящего тепла. Я привык. Смирился. Решил, что так даже проще. Поэтому, когда она сама попросила приехать и «серьезно поговорить», я уже понимал: ждать хорошего не стоит.
Я поехал один.
Полина хотела со мной — по глазам видел. Но отказал. Не из недоверия. Просто не хотел, чтобы она слышала то, что, скорее всего, польется.
Мать сидела в своей гостиной прямая, сухая, как старая линейка. Все то же лицо, на котором возраст лишь подчеркнул жесткость. Она предложила чай. Я отказался. И тогда без лишней прелюдии она перешла к делу.
— Ты собираешься жениться на этой женщине? — спросила она.
— Да.
— Из жалости?
Я медленно поставил чашку обратно на блюдце, хотя так и не сделал глотка.
— Еще раз назовешь ее «этой женщиной», разговор закончится.
Мать чуть поджала губы.
— Ты слишком остро реагируешь. Я лишь пытаюсь понять, почему ты так рвешься в новый брак после всего, что было. У тебя уже есть двое детей. Тебе мало проблем?
— Полина не проблема.
— Неужели? — В ее голосе впервые за долгое время прорезалась настоящая эмоция. Не тревога. Не забота. Раздражение. — Она пришла в дом неизвестно откуда, сразу влезла между тобой и детьми, а теперь еще и беременна. И ты называешь это не проблемой?
— Хватит.
— Нет, не хватит, Мирон. Я уже видела, чем заканчиваются твои великие чувства. Одна женщина тебя предала, другая теперь вцепилась в твою жизнь. А ты снова слеп.
Я встал.
— Все.
— Ты даже не хочешь услышать, что я знаю? — бросила она в спину.
Я остановился.
Медленно обернулся.
— Что ты знаешь?
Она вздохнула так, будто это я вынуждал ее говорить неприятное.
— Та женщина, твоя бывшая… приходила ко мне не просто так. Она рассказывала многое. И про детей. И про эту новую. И про то, что история с родством не такая прозрачная, как тебе хочется верить.
Я почувствовал, как внутри холодеет не злость. Хуже. Понимание.
— Ты общалась с ней все это время, — сказал я.
— Я просто собирала информацию.
— О моей семье.
— Чтобы защитить тебя.
— Нет. — Я подошел к ней ближе. — Чтобы контролировать то, к чему тебя не подпускали.
Она впервые за весь разговор отвела взгляд.
И в этот момент что-то окончательно умерло.
Не любовь — ее там давно не было. Последняя надежда. Последнее желание считать, что у меня все-таки есть мать, просто сложная, сухая, неумелая. Нет. У меня была женщина, которая всю жизнь смотрела на меня как на неудобное напоминание о своем поражении.
— Больше не приходи к моим детям, — сказал я тихо.