Она вскинула голову.
— Что?
— И к Полине тоже. И ко мне. На этом все.
— Ты не можешь…
— Могу. И делаю.
— Это из-за нее!
— Это из-за тебя.
Я ушел. Просто встал и ушел. Без крика. Без сцены. Без права на апелляцию.
В машине я сидел минут десять, не заводя двигатель. Смотрел в темноту и чувствовал только одно — пустоту, к которой почему-то все равно невозможно привыкнуть, сколько бы ни прошло лет.
Домой я приехал поздно. Полина ждала в гостиной. В халате, с книгой, которую не читала.
— Ну? — спросила она, поднимаясь мне навстречу.
Я посмотрел на нее. На теплый свет за ее спиной. На уют, на дом, на жизнь, которая случилась со мной вопреки всему. И впервые за долгие годы сказал это вслух:
— У меня больше нет матери.
Полина ничего не спросила. Просто подошла и обняла меня.
И в этот момент я понял: вот теперь — точно все. Дальше только вперед. Только с ней. Иначе — никак.
--
Глава 31
Полина
После разговора с матерью Мирон изменился. Не внешне. Со стороны это заметил бы, наверное, только тот, кто его действительно знает. Для всех остальных он остался тем же: собранным, жестким, опасно спокойным, внимательным к детям, раздражающе уверенным в себе. Но я видела, как в нем будто обрушилась еще одна внутренняя стена. Не громко, не показательно. Просто исчезло напряжение человека, который все еще, где-то совсем глубоко, ждал одобрения оттуда, откуда его никогда не дадут.
В ту ночь он не говорил почти ничего. Просто лежал рядом, крепко прижимая меня к себе, и держал ладонь у меня на животе. Как будто убеждался, что мы здесь. Что не исчезли. Что это не очередная жестокая шутка судьбы.
Я не трогала словами то, что у него болело. Не расспрашивала. Не лезла с сочувствием, от которого ему стало бы только хуже. Просто была рядом. И, кажется, именно это ему и нужно было.
Через два дня он сам сказал:
— Я подал документы на твое официальное восстановление в правах девочек.
Я застыла.
— Так быстро?
— Я уже давно все подготовил. Просто ждал, пока все остальные дыры закроются. Чтобы никто не полез оспаривать.
— И ты молчал?
— Хотел сделать нормально.
Я медленно подошла к нему. Взяла папку из его рук. Перелистнула страницы. Формулировки, подписи, ссылки на результаты ДНК, на нарушения клиники, на отказ бывшей жены от новорожденных, на фактическое длительное проживание детей со мной, на свидетельские показания, на заключения специалистов. Все было идеально. Безупречно. Так, как умеет только он.
И вдруг у меня опять защипало в глазах.
— Мирон…
— Только не плачь, рыжая, — сразу напрягся он. — Я сейчас с ума сойду.
Я подняла на него мокрый взгляд и все-таки рассмеялась.
— Ты так смешно пугаешься моих слез.
— Потому что твои слезы обычно не к добру.
— А если к счастью?
Он выдохнул. Чуть расслабился. Подошел ближе.
— Тогда можно.
Я обняла его за шею и уткнулась носом в щеку.
— Спасибо.
— Не мне. Это твои девочки. Я просто помогаю вернуть порядок во вселенной.
— А ты в ней кто?
Он наклонился и поцеловал меня. Неторопливо. Глубоко. Так, будто отвечал не на шутливый вопрос, а на нечто куда более важное.
— Я в ней тот, кто теперь от вас никуда не денется.
После этого дня все действительно начало вставать на свои места. Не идеально — идеального вообще не существует. Но правильно. Девочки постепенно привыкали к тому, что я не просто рядом, а остаюсь. Мирон начал чаще говорить «мы» даже в мелочах. В кафе открыли отдельную линию безопасных десертов, и Лика с Никой торжественно считали это своей личной победой. Мэт, к моему удивлению, не обиделся на то, что я не пошла в его новый проект, а, наоборот, прислал огромный букет и записку о том, что у «Северного чуда» теперь появился достойный дом. Даже это уже не резало сердце — потому что моя жизнь больше не стояла на месте. Она двигалась. Болезненно, трудно, не по прямой, но вперед.
Оставался только один вопрос, о котором Мирон больше не говорил.
Брак.
Его предложение так и висело между нами, как натянутая нить. Он не давил. Не возвращался к теме. Не ставил ультиматумов. Будто понял, что тут мне нужно прийти самой. И, наверное, именно это наконец меня и подтолкнуло.
В тот вечер девочки уже спали, Мирон сидел в кабинете над бумагами, а я вошла к нему босиком, в его рубашке, которую так и не вернула после одной ночи. Он поднял голову, увидел меня — и сразу отложил ручку.
— Что с лицом? — спросил настороженно. — Кто-то умер?
— Не драматизируй.