Странно. Резко. До боли.
— Вам сюда нельзя, — сказала я не строго, а скорее автоматически, потому что одна из них уже потянулась к эклерам.
— Папа тоже так говорит, — сообщила смелая и шагнула ближе. — Но мы все равно приходим.
— Это многое объясняет, — пробормотала я.
Вторая молчала. Просто смотрела на меня. Так долго и внимательно, что мне стало не по себе. Не от страха. От ощущения, будто я уже видела этот взгляд. Где? Когда? Невозможно.
— А ты кто? — спросила первая.
— Полина.
— Это длинно, — заявила она. — А ты нам что принесла?
Я невольно улыбнулась.
— Сладкое.
— Значит, ты хорошая, — сделала вывод девочка.
— Не факт, — отозвалась я и потянулась к тарелке с ягодами, чтобы отвлечь их.
В этот момент вторая вдруг подошла совсем близко. Подняла голову. Посмотрела мне прямо в лицо. И спросила:
— Ты наша мама?
Я застыла.
Улыбка слетела с лица, как шелуха.
Внутри стало тихо. Слишком тихо. Как будто все звуки в доме выключили одним движением.
Я не сразу заметила, что в дверном проеме позади них уже стоит Орлов. И что он, кажется, не дышит.
— Нет, — сказала я мягко, хотя голос почему-то прозвучал чужим. — Я не ваша мама.
— Похожа, — пожала плечами первая.
— Не знаю, на кого, — выдавила я, потому что горло внезапно пересохло.
Мирон шагнул вперед. Дочери тут же оглянулись на него, но не отступили. Смелая вообще взяла меня за юбку, будто и не собиралась отпускать.
— Девочки, — произнес он слишком ровно. — В гостиную. Сейчас.
Обе синхронно поджали губы.
— Мы хотим тут.
— Сейчас.
Тон не повысился. Но изменился так, что я сама бы, наверное, послушалась. Смелая еще секунду поборола характером, потом отпустила ткань моей юбки, а вторая все так же молча не сводила с меня глаз.
Когда они вышли, я только тогда поняла, что все это время стояла с зажатым в руке кондитерским мешком и сдавила его так сильно, что крем вылез из насадки мне на пальцы.
Мирон закрыл за девочками дверь и повернулся ко мне.
— Извините, — сказал он. Неохотно. Будто слово само порезало ему язык. — Они иногда… говорят лишнее.
— Дети вообще редко фильтруют, — ответила я, стараясь вернуть себе нормальный тон.
Он кивнул. Но не уходил.
Я чувствовала его взгляд почти физически. На лице. На волосах. На руках, испачканных кремом.
— Они похожи на вас, — сказал он вдруг.
Я вскинула голову.
— Что?
— Рыжие. Веснушки. Упрямый взгляд. Я поэтому и не среагировал сразу, когда услышал этот вопрос.
— Вы сейчас серьезно?
— А похоже, что я шучу?
— Очень надеюсь, что да, — отрезала я, отворачиваясь к столу. — Потому что иначе это звучит странно.
— В моем доме сегодня много странного, — бросил он.
— Это комплимент вашему празднику?
— Это констатация факта.
Я не ответила. Не хотела продолжать этот разговор. Не хотела анализировать то, что почувствовала, когда увидела его дочерей. И уж точно не собиралась развивать тему, в которой было слишком много ненужной боли.
Но именно в тот момент, когда я попыталась вернуться к работе и сделать вид, что ничего не произошло, я поняла: что-то произошло. И очень сильно. Просто я пока не знаю, что именно.
--
Глава 4
Мирон
Дети никогда не ошибаются так, как ошибаются взрослые. Они не всегда могут объяснить, что чувствуют, но почти всегда попадают в центр того, что мы годами не хотим замечать. Именно это бесило меня больше всего в той сцене на кухне. Не то, что они назвали Полину мамой. А то, как естественно это прозвучало. Без фальши. Без игры. Без каприза. Как будто они просто узнали что-то важное раньше, чем до этого додумались наши головы.
Я сделал то, что делал всегда, когда почва под ногами начинала ехать: вернул себе контроль. Праздник пошел по расписанию. Гости приехали вовремя. Аниматоры заняли детей в саду. Повар выдал закуски. Охрана закрыла периметр. Я лично проверил каждый поднос, каждый десерт, каждую карточку с пометками об ингредиентах. Полина, к моему удивлению, не просто не возмутилась моими проверками — она сама втянулась в этот процесс так, будто вопрос детской безопасности для нее был не формальностью, а личным делом.
Это не успокаивало. Наоборот.
Я заметил, как девочки крутятся рядом с ней все чаще. Как Лика норовит дотронуться — то за край фартука ухватится, то в локоть ткнется, то просто встанет рядом. Как Ника молчит и смотрит. Не на стол, не на сладости. На Полину. Так, как дети смотрят на взрослых, которым почему-то верят без объяснений.