Эрнест полагал, что бутылку надо допить.
— Я был здоров, в хорошей форме, пока они не довели меня до такого состояния. Вес был двести шесть фунтов. Давление понизили до ста шестидесяти на семьдесят. Раньше было сто сорок на шестьдесят пять, но док сказал, это слишком низко. А сейчас все пошло к черту, и как можно работать? И вообще что-то делать?
— Папа, — сказал я, заметив двух падающих с ног от усталости официантов, еще остававшихся в зале, — мне кажется, они уже хотят идти домой.
— Малыш, ты должен уметь пить под испепеляющим огнем направленных на тебя взглядов или управляемых снарядов. Во время войны я устроил штаб моего партизанского отряда в сельском домишке, прямо на линии фронта. Называлось это так — штаб частей специального назначения под управлением Хема. Немцы часто посылали патрули, которые прогуливались прямо в нашем дворе. Знаешь такого художника — Джона Грота? Как-то вечером он шел к месту своего назначения и попал к нам. Во время обеда немцы обнаружили нас и открыли приличный огонь — посыпались штукатурка, стекло. Когда все утихло, Грот вылез из погреба, где прятался вместе с другими, пока вокруг летали куски штукатурки, и спросил: «Мистер Хемингуэй, как вы могли продолжать сидеть за столом, есть сыр и пить вино, когда они поливали нас таким огнем?» — «Грот, — ответил я, — если каждый раз, услышав выстрел, вы вскакиваете из-за стола, то рискуете получить хроническое несварение желудка». Ну что, допьешь свое вино?
Я отставил недопитый бокал. Речь Эрнеста становилась все более неразборчивой.
— Во время войны убили много хороших парней. Но вся прелесть нашей страны в том, что каждую минуту на этой земле рождается один хороший парень. Знаешь, как французы называют войну? Грустное ремесло — «le métier triste».
— Больше вина нет, Папа.
— Какой сейчас месяц?
— Май.
Он стал считать на пальцах:
— В сентябре у меня появится африканский сын. Перед отъездом я подарил стадо коз семье моей жены. Теперь у этого семейства больше всех коз в Африке. Приятно иметь сына-африканца. Никогда в жизни не жалел ни о чем, что сделал. Всегда жалел лишь о том, что не сделал. Боб Бенчли однажды предложил относиться к жизни легко. Потом его и меня все ругали, потому что мы никак не могли остановиться. Я сказал: «Ладно, Боб, давай остановимся». — «Когда?» — спросил он. «Когда состаримся и будем спать на ходу», — ответил я. Да, старина Боб… И Максвелл Перкинс… И Чарли Скрибнер… Мне ужасно не хватает Чарли. Черт возьми! Кто же еще остался из тех, с кем можно делать невозможное? Только ты. Все запасники опустошены, и замены не предвидится.
Он встал и направился к официантам.
— Извините, я вас задержал, — сказал он на прекрасном французском, — но так было нужно.
Он дал каждому чаевые размером в их недельную зарплату, пожал руки и вышел из зала.
Поднимаясь в гостиничном лифте, он продолжал говорить:
— Мне сказали, умер Карл Брандт. Он никогда не был моим агентом. У меня вообще никогда не было агента. Но я слышал о нем всегда только хорошее. Да, могила — очень милое и вполне безопасное место, но, лежа в ней, трудно получать свои десять процентов.
Он вышел из лифта, слегка пошатываясь. К счастью, его номер был совсем рядом, и ему не пришлось долго идти по коридору. Стоя перед дверью, он слегка помедлил, прикрыв в задумчивости глаза.
— Знаешь, что такое истинное métier triste? Литература.
Эрнест открыл дверь в номер, а я пошел в свой, но через секунду, услышав его зов, вернулся.
— Мы с тобой друзья, поэтому тебе нужно знать то, что сказала мне мать, когда я вернулся за своим наследством: «Не надоедай мне, или ты, как твой отец, всю жизнь будешь жалеть об этом».
Глаза Эрнеста смотрели куда-то в конец коридора, где у двери дома в Оук-Парке стояла его мать. Он попытался еще что-то сказать о ней, но его мысли уж покинули родной городок и вернулись в настоящее. Он пожал мне руку и со словами «Увидимся завтра» уже окончательно закрыл за собой дверь.
На следующий день, проезжая через Арль, Эрнест рассуждал о винограде и виноделии и объяснял, почему все дорогие сорта винограда растут на склонах холмов. Он ни разу не вспомнил прошедший вечер — ни в то утро, ни позже.
Тогда, единственный раз за все годы нашего знакомства, он высоко оценил нашу дружбу. До того мне казалось, что наши отношения гораздо важнее для меня, чем для Эрнеста. Его жизнь была столь наполнена событиями и людьми, что смерть отдельных, даже весьма значимых для него, личностей, уходивших из жизни одна за другой, казалось, не имела для Хемингуэя особенного значения. Конечно, когда я впервые встретился с Эрнестом в 1948 году, этот вопрос не стоял столь остро, как теперь, в 1954-м. Уже опубликована повесть «Старик и море», получившая высокую оценку публики и критики, он только что получил Пулитцеровскую премию, но весь этот шум никак не мог компенсировать отсутствие тех, «кто делал с ним вместе невозможное». Дороже всего на свете для Эрнеста были преданность друзей, их всегдашняя готовность его поддержать, и такие отношения складывались лишь с теми, с кем он дружил много лет. Но сейчас таких людей осталось совсем немного. Смертность среди них была так же высока, как и нравственные нормы Эрнеста. А если вы осведомлялись у него о тех, кто совершил что-то недостойное, Эрнест просто говорил, что они «не оправдали надежд».