«Маэстро Амброа, если раненый придет в себя, что с ним делать?» — «Оставить его в покое, пусть окончательно поправится, — послышался другой голос. — Когда молод, то не нужно никакого лекарства; природа сделает свое дело. Притом же его раны не смертельны». — «Послушайте, маэстро Амброа, — продолжал голос, казавшийся молодым, — мне брат пастора рассказывал, что этот католик перебил массу наших, и вот он теперь здесь, слабый, почти умирающий; мне кажется, мы бы могли отомстить за наших погибших братьев».
Признаюсь, я с замиранием сердца стал прислушиваться, что ответит старик.
«Несчастный! — послышался строгий голос Амброа. — Ты смеешь говорить о мести, когда перед тобой больной, раненый человек? Стыдись! Знаешь ли, что если бы раненый, лежащий здесь, убил самого дорогого мне человека, то обязанность медика оказать ему помощь, вылечить его руководила бы всеми моими поступками. Если ты не понимаешь обязанности врача, то для тебя самое лучшее — быть солдатом и стать в ряды тех, которые с таким азартом уничтожают себе подобных». — «Простите, маэстро! Эта мысль невольно пришла мне в голову, — отвечал молодой голос, — конечно, я не должен забывать моих обязанностей врача, потому что я ученик великого Амброаза Паре».
Этот разговор, подслушанный мною, невольно вполне меня успокоил. Мне приятно было знать, что я нахожусь на излечении у знаменитого хирурга Амброаза Паре. Хотя он и был протестантом, но никогда в целую жизнь не изменил своим обязанностям ученого и всесторонне развитого гуманного мыслителя. Это сознание благотворно подействовало на меня, и я заснул спокойно. Что еще сказать вам, моя дорогая матушка? Ежедневное свидание с знаменитым хирургом, беседа с ним, его удивительный ум и доброта произвели на меня глубокое впечатление. Я сравнивал поведение католиков с поведением гугенотов. Первые за деньги продавали свою родину, обагряя ее кровью своих братьев, вторые бескорыстно отстаивали свою идею свободы совести. Признаюсь вам, во мне никогда не была сильна вера католика. Страшные убийства и беспрерывные войны, которые возбудили в Европе католики, не вязались с моим пониманием евангельского учения, полного милосердия и любви даже к своим врагам. Краткие и разумные слова великого ученого довершили остальное. Я сделался протестантом и по выздоровлении, когда явился к герцогу Александру, был уже тем, кого здесь называют еретиком, то есть гугенотом.
— Но, несчастное мое дитя, — вскричала герцогиня, — здесь, в Риме, при Сиксте V ты рискуешь жизнью.
— Постараюсь скрывать мою веру, насколько это будет возможно, но убивать моих братьев из-за религиозных убеждений, как это делал до сих пор, я уже не в состоянии.
Юлия Фарнезе ничего не ответила, она о чем-то думала. После некоторого молчания она сказала:
— Объясни мне, что думают гугеноты о главе католической церкви папе?
— Что они думают о папе? — вскричал кавалер Зильбер. — Они считают его антихристом, представителем адской Вавилонянки на земле. Папы при помощи таких же обманщиков, как они сами, и обманутых торгуют телом и кровью Христа, они возбуждают ненависть между христианами, тогда как их обязанность была бы сеять повсюду мир и милосердие. Матушка! — прибавил молодой гугенот. — Я не жестокий человек, но если бы я мог уничтожить папу, выразить всю глубокую ненависть, которую питаем к нему мы, протестанты, верь мне, я бы не задумался и никакие пытки не в силах были бы меня остановить!
— Пожалуйста не забывай, мой милый, — заметила улыбаясь Юлия Фарнезе, — что ты сам происходишь от папы и только папскому престолу обязан, что родные твои богаты.
Молодой человек на минуту задумался, потом сказал:
— Мы не отвечаем за поступки наших предков. Вообще происхождение всех богатств есть вопиющая несправедливость, тем не менее, она освящена веками и мы должны его признать.