— Неужели же муж не знает того, что известно уже всем?
— Вы ошибаетесь, синьор, далеко не всем. Об этом деле знаем только мы, слуги, и более никто. А мы немы, как могила.
— Могу себе представить! — сказал, улыбаясь, лейтенант.
— Вы не верите потому, что я вам рассказываю, но вы другое дело. Прежде всего, секрет, вверенный вам, так тут и останется, потому что вы вполне благородный господин. Притом же, все, что касается княгини Морани, вы принимаете всегда очень близко к сердцу…
— Ты мне надоедаешь своей болтовней, продолжай, — вскричал нетерпеливо Гербольд.
— Рассказывают, будто княгиня уже поздно вечером отправилась к одному известному ростовщику-еврею, где пробыла более двух часов.
— Боже, как она его любит! — прошептал Карл.
— Таким образом, — далее говорил лакей, — благодаря княгине Морани барон заплатил свой долг, что очень подняло его кредит. Но когда он отправился поблагодарить княгиню, его не приняли. Три раза он приходил во дворец князя Морани, и каждый раз ему отказывали.
— Это в ее духе, — прошептал молодой человек, — спасти ближнего, подать ему руку помощи и самой остаться в тени. Сердце этой женщины пропасть; счастлив будет смертный, разгадавший ее тайны.
— Как прикажете завить вас? — спрашивал Фронтино.
— По-военному, без духов. Сегодня я должен сделать визит кардиналу Мадруччио. Кто там? — спросил лейтенант, услыхав шум в приемной.
Дверь отворилась, и на пороге показалась Барбара.
— А, это ты, кормилица? — вскричал Гербольд. — Садись ближе ко мне. Фронтино, — обратился он к слуге, — распорядись, чтобы приготовили хороший завтрак для моей дорогой кормилицы; потом возвращайся завить меня.
Лицо и вся фигура Барбары представляли совершенную противоположность тому, что мы видели в конторе Соломона Леви. На ней было надето черное платье и шляпка, ее шею украшало золотое ожерелье; волосы тщательно приглажены. Барбару уже нельзя было назвать старухой, она выглядела тридцатилетней женщиной-красавицей. Ее выразительные глаза блестели, улыбка играла на тонких губах. Барбара была счастлива, она видела своего дорогого Карла.
Гербольд, в свою очередь, был очень привязан к кормилице. С самого раннего детства она проявляла к нему самую нежную привязанность. Не подозревая в ней родную мать, он, тем не менее, ценил любовь Барбары как своей кормилицы. Гербольд, в сущности, был недурной человек, имел очень доброе сердце, хотя общество и наложило на него свою печать великосветского фата, но природа его осталась та же. Он искренне был привязан к кормилице и всегда с особенным удовольствием принимал ее.
— Представь себе, Карл, — говорила, усаживаясь, Барбара, — меня к тебе пускать не хотели. Лакей в приемной сказал мне, что ты занят своим туалетом. Будто бы я, вскормившая тебя, не имею права присутствовать при твоем одевании.
— Этот другой мой лакей совершенный осел, — вскричал Гербольд, — его надо прогнать. Как же ты с ним сладила?
— Очень просто, сунула ему в руку скуди, он меня и впустил к тебе.
— Скуди! — вскричал молодой человек. — Ты, кормилица, должно быть, очень богата.
Еврейка улыбнулась.
— У меня есть более, чем мне необходимо на мои маленькие расходы, — сказала она. — Когда я закрою глаза ты получишь небольшой сюрпризец. Но поговорим о более веселом. Я получила ответ из Ливорно.
— А! — с живостью вскричал Карл. — Это документы, о которых ты мне говорила?
— Именно. Вот свидетельство о твоем рождении, — продолжала Барбара, вынимая из кармана бумагу. — Это выписка из книги церкви св. Лоренцо; эта книга сначала исчезла, думали, что она сгорела, но старый священник сохранил другой экземпляр. Вот подписи четырех нотаблей Ливорно и их заявление, что они знали лично капитана кавалера Гербольда, находившегося на службе Франции, у которого родился сын Карл, вверенный опеке Барбары Перино после смерти капитана Гербольда.
Молодой человек весь просиял от радости, рассматривая документ.
— А вот родословное дерево, — продолжала еврейка, — и копия с духовного завещания, по которому глава дома твой дядя барон Гербольд делает тебя наследником своих титулов, замка и всего своего имущества; он умер два месяца назад.
— Богатое наследство? — спрашивал Карл.