Закрыв кран, он насухо вытерся большим махровым полотенцем и на цыпочках, стараясь не разбудить жену и младшую дочь, спящих в соседней спальне, прокрался в свою комнату. За окном тихо серел рассвет. С улицы стали доносится уже ставшие привычными звуки – вот, гремя на всю округу, начали вывозить из домов мусорные баки. А вот сосед снизу пытается завести свой потрепанный драндулет. Через минут десять тот завелся, и теперь сосед еще столько же будет прогревать двигатель на повышенных оборотах. А вот издалека приближается рев моторов – это «подстригальщики кустов» пошли в бой в такое время, что нормальному европейцу это бы и в голову не могло прийти. «Надо было ехать в Германию, как все умные люди, и наслаждаться там тишиной по утрам и вечерам»,– в очередной раз подумал он. Потом услышал шорохи в соседней комнате. Проснулась его семья. Дочь босыми ногами прошлепала в туалет. Жена на кухне включила чайник. Он вошел на кухню, поцеловал ее в еще теплую от подушки щеку, бросив: «Доброе утро».
– Привет, – хмуро пробормотала она, кутаясь в махровый халат.
– Что у нас на завтрак? – спросил он.
– Фуагра и фрикассе из куропатки с трюфелями, – ответила она серьезно.
– Что, что? – удивилась дочь, входя на кухню, вытирая на ходу лицо полотенцем.
– Ладно, – жена налила кипяток в три больших кружки. – Кофе и бутерброды с колбасой и сыром.
– Начинайте без меня, я в ванную.
– Остынет же, – пробормотал он, доставая хлеб.
– Слушай, вот, сколько мы с тобой живем, а ты все никак не запомнишь…
– Что мама не пьет горячий кофе и чай, – закончила за нее дочь.
– Иди уже, а то опоздаешь, – он сел за стол, намазывая кусок хлеба толстым слоем масла.
Кровь. Начала капать из носа, отвоевывая красным желтое пространство у масла на хлебе. Потом полилась тоненькой струйкой, забрызгивая клеенку стола.
– Мама, – закричала дочь.
Он привычно запрокинул голову назад, пытаясь закрыть нос кухонным полотенцем. Подбежала жена, подставив плечо, потащила его в кровать.
– Да, что ж это за напасть такая? – шептала она ему на ухо, пытаясь успокоить и его, и себя, и плачущую дочь. – Вера, не плачь. Иди, помоги мне.
Через час его, закутанного в одеяло, уже укладывали на кушетку в отделении переливания крови.
– Оставьте нас одних, – доктор посмотрел внимательным взглядом, поверх очков прямо в его глаза. – Милый мой, – продолжил он, минуту спустя, – нужно соглашаться на операцию. В следующий раз жены может не оказаться под боком или у нас не будет нужного запаса крови. Мне продолжать?
– Нет, – прошептал он. – А какие шансы?
– Пятьдесят на пятьдесят, – доктор снял очки, отчего взгляд стал каким-то детским. – Но, это лучше, чем сейчас.
– Да, букмекеры на меня сейчас не поставили бы и копейки, – вяло усмехнулся он. – Когда операция?
– Послезавтра, – доктор поднялся и посмотрел на часы. – Надо собрать кровь со всех больниц города, с вашей группой…
Он закрыл глаза, откинувшись на подушку. «За что мне это все? – хотелось плакать, но он пытался сдерживать себя. – Что я делал не так? Грешил? Не верил в бога? Но, ведь в мире миллионы атеистов, и многие живы и здоровы до сих пор. Почему я? Боже, сколько вопросов. Странно, ведь я не верю в существование высшей силы, а обращаюсь к нему в минуту слабости. Может быть, это и есть вера?» Силы постепенно покидали его. Мысли смешались. Он заснул и, обессиленный, проспал двое суток до самой операции. Открыл глаза от слепящего света операционной лампы и увидел ободряющий взгляд доктора.
– Ну что, Петров, – улыбался тот. – Готов?
– Всегда готов, – он попытался поднять руку в пионерском салюте, но кислородная маска помешала ему сделать это. Свет погас.