– Серый, – позвал он в темноту. – Ты здесь?
– Здесь, здесь, – отозвался тот из кучи соломы в углу. – Ну как, вышла?
– Выйти, то вышла, – вздохнул Лопух, пристраиваясь поудобнее рядом. – Да только борщ сегодня был какой-то диетический, что ли?
– Вот вы, уважаемый Петр Петрович, – перебил его Серый. – В прошлой жизни, говорите, были физиком?
– Да, милостивый государь, – Лопух зевнул. – Профессором. Преподавал на кафедре в университете.
– А к религии как относились? – прищурил по-ленински глаз Серый.
– А никак, уважаемый Сергей Аполлинарьевич. – Бога-то как не было, так и нет. На том стояла и стоять будет фундаментальная наука.
– А я вот сегодня его встретил, – заурчал, вспоминая, Серый.
– Кого это? – приподнял ухо Лопух.
– Явление мне было, профессор, – Серый мотнул косматой головой. – Второе пришествие, не иначе. Только побрили его, гады!
В ДЕТСТВЕ У МЕНЯ БЫЛ ПАТЕФОН
В детстве у меня был патефон. Он стоял на трюмо в коридоре и Глаша стирала с него пыль фланелевой тряпкой, шурша накрахмаленным фартуком. Патефон заводили на Новый год, когда в гостиной ставили ёлку, украшенную разноцветными шарами и бумажными фигурками животных. Ёлка пахла лесом и зимой. Глаша пахла сдобным тестом. Папа приносил с работы запах карболки и одеколона. Мама собирала в себе все запахи и пахла домом. Нашим домом. Таким, каким он был до прихода тов.Карагандинского. Именно так он представился моему отцу: «Старший следователь тов.Карагандинский» и махнул перед очками корочкой. После его прихода в наш дом я научился многому, чего не умел раньше. Я научился плакать беззвучно, закусив зубами угол подушки с печатью «42-й детдом». Научился падать, закрывая руками лицо от метящих в него ботинок. Научился воровать хлеб из кладовой. Научился бить локтем в зубы и мыском ботинка по коленям. Научился читать, писать и играть в футбол. Это уже потом, когда я выучился на врача и отработал пять лет в сельской глубинке, наш декан разыскал меня и предложил работать в Москве, в Пироговке, как лучшему его ученику. И это уже потом, когда моя дочь Аришка родила нам с Манечкой внука, в 405-ю палату привезли старика по фамилии Карагандинский. Главврач, вызвавший меня в кабинет, многозначительно поблескивал очками говоря, как важен для нашей клиники именно этот пациент. И что звонили с самого верха, доверяя здоровье почетного чекиста такому опытному хирургу, как я. И что, как коммунист, я обязан сделать все возможное и невозможное. Я кивал его очкам, соглашаясь с бременем возложенного на меня доверия, и обещал сделать всё.
– Доктор, вы поможете мне? – старик почти шептал, морщась от боли.
– Поможем, – кивнул я. – Скажите, вы прожили счастливую жизнь?
– Я не понимаю, – он скосил глаза на операционную сестру.
– Думаю, это судьба, тов.Карагандинский, – я повернулся к анестезиологу. – Давайте наркоз.
ВИКТОРИЯ
Тук-тук, тук-тук, – сердце билось ровно, но громко, равномерно поднимая и опуская кожу на висках.
– Сколько мне осталось, доктор?
– Два дня, – вздохнул тот. – Если сейчас же не прооперироваться…
– Нет, спасибо, – она сглотнула комок в горле. – Слишком мало шансов.
– Виктория Владимировна, вы же сама врач, – он попытался взять ее за руку. – И должны понимать, что нужно бороться до последнего.
– Именно поэтому и не хочу, – она отдернула руку. – Не хочу умереть на операционном столе.
– Воля ваша, – обиделся доктор. – Вот здесь подпишите.
На улице пахло перегретым асфальтом и жареной свининой.
«Что делать?» – думала Виктория. – «Нет, не так: что необходимо сделать в первую очередь. А что во вторую, в третью и четвертую, ведь пятой может и не быть. Еще вчера самым важным в ее жизни было то, что соседи сверху невыносимо громко орут по вечерам, а позавчера – подтекающий бачок от унитаза. Лилька еще не хочет учиться – переходный возраст. Боже! Что будет с Лилькой, когда ее не станет? Вот о чем надо было думать. Мефодий, конечно, любит ее, как родную. Но, все-таки, они юридически не родня. Прелести гражданского брака с его независимостью и т.д.. Если бы был жив Серёга. Вот на кого можно было положиться, как на Великую китайскую стену. А как я его любила? По уши, по пятки. Хм, в приговоре врача есть и положительная сторона – скоро встретимся там с Серёгой. Бабушка? Сама на ладан дышит. Сиделку за сиделкой меняем, никто не хочет связываться. А что будет с ней? С бабушкой? Надо позвонить Мефодию. Как-то сказать ему всё. Но как? Он такой инфантильный, так мило боится окружающей его действительности. Творческая натура. Так что же будет с дочерью?»
Водитель тонированного джипа не успел затормозить перед внезапно вынырнувшей из-за припаркованной машины Викторией. Ее ударило капотом, подбросило в воздух и приземлило на тротуар. По инерции, она попыталась подняться, но упала, потеряв сознание.