Ага, вот же он! Угольно черный негр. На спине какой-то ящик, в правой руке ружье. В рубашке хаки и шортах, ноги босые. Он шел, опустив глаза и сгорбившись под грузом.
Я спрятался за большим деревом на самом краю тропы и ждал, зажав открытый нож в ладони. В ту же секунду, как он поравнялся с деревом, я прыгнул. Схватил его за правую руку, вывернул ее. Ружье упало.
– Не убивайте! О, господин, пощадите! – Он стоял с приставленным к горлу ножом.
Я наклонился и поднял ружье – старенькую одностволку, – отступил на пару шагов и сказал:
– Снимай ящик. Клади его на землю. И не думай бежать, иначе пристрелю как собаку!
Оцепеневший от ужаса бедняга наконец повиновался. Потом поднял на меня глаза.
– Вы беглый?
– Да.
– Чего вы хотите? Заберите все, что у меня есть. Но умоляю, только не убивайте! У меня пятеро детей! Ради бога!
– Заткнись! Как тебя зовут?
– Жан.
– Куда идешь?
– Несу еду и лекарства двум моим братьям, они рубят лес.
– Откуда идешь?
– Из Куру.
– Так ты оттуда?
– Там родился.
– А где Инини, знаешь?
– Да. Торгую иногда с китайцами из лагеря.
– А вот это видишь?
– Что это?
– Деньги. Пятьсот франков. Давай выбирай, братец: или будешь делать, что я тебе говорю, и тогда получишь пятьсот франков и свое ружье обратно, или, если откажешься или попробуешь удрать, убью. Так что решай.
– А что я должен делать? Все сделаю, даже бесплатно.
– Отведешь меня к Инини. Но смотри, чтоб ни единая душа не прознала. Там надо найти одного китайца. Как только я встречусь с ним, отпущу. Идет?
– Идет.
– Но смотри, без фокусов. Иначе ты покойник!
– Нет-нет. Клянусь! Я вас не подведу.
В ящике оказалась сгущенка. Он дал мне шесть банок, потом добавил еще буханку хлеба и кусок ветчины.
– Спрячь ящик в лесу, на обратном пути заберешь. Вот здесь, смотри, я отмечу дерево зарубкой.
Я опустошил одну банку. Еще он дал мне брюки – синие, нечто вроде рабочей одежды. Я натянул их, не выпуская из рук ружья.
– Вперед, Жан! Смотри, только осторожней. Иначе...
Жан куда лучше владел искусством хождения по джунглям, чем я. Он двигался легко и бесшумно, словно не замечая веток и лиан.
– А ведь в Куру говорили, что какие-то двое смылись с островов. Так что я вам точно говорю, близко к Куру подходить опасно.
– Ты, похоже, честный парень, Жан. Надеюсь, не подведешь. Как считаешь, есть способ незаметно подобраться к Инини? И помни, от моей безопасности зависит твоя жизнь – ведь если охранники нападут, я вынужден буду пристрелить тебя.
– А как вас можно называть?
– Папийон.
– Хорошо, месье Папийон. Надо зайти поглубже в лес и обойти Куру кружным путем. Доберемся до Инини лесом, обещаю.
– Ладно, я тебе верю. Выбирай дорогу сам.
В глубине леса пришлось идти медленнее, но как только мы отошли от тропы, я почувствовал, что негр несколько успокоился. Он уже не потел так сильно, да и лицо было не такое напряженное.
– Похоже, теперь ты меньше трусишь, а, Жан?
– Верно, месье Папийон. По краю дороги идти опасно и вам, и мне.
Шли мы быстро. Сообразительный все же парень этот чернокожий. Он не отдалялся от меня больше, чем на три-четыре шага.
– Постой, надо скрутить сигарету.
– Вот пачка «Голуаз».
– Спасибо, Жан, ты добрый парень.
– Это верно. Я очень добрый. Я вообще-то католик, и мне больно видеть, как белые охранники мучают заключенных.
– А ты что, много их видел? Где?
– В Куру, на лесоповале. Сердце болит смотреть, как они умирают там медленной смертью от непосильной работы, лихорадки и дизентерии. На островах, видно, лучше. Первый раз вижу заключенного в добром здравии, как вы.
– Да, на островах куда лучше... А что, жена у тебя молодая? – Мы присели на дерево, закурили.
– Да, ей тридцать два. А мне сорок. У нас пятеро детей – три девочки и два мальчика.
– Ну и как, на жизнь хватает?
– Слава Богу! Я зарабатываю на красном дереве, а жена стирает и гладит для охраны. Тоже помогает немного. Мы, конечно, не богачи, но на еду хватает, и дети ходят в школу. И у каждого есть башмаки.
Бедняга негр, он считал, что все замечательно уже потому, что его дети имеют башмаки... Он был примерно с меня ростом, и в черном его лице не было ничего неприятного. Напротив – глаза светились юмором и добротой. Трудяга, хороший отец, хороший муж, добрый христианин.
– Ну а вы, Папийон?
– Пытаюсь начать новую жизнь. Последние десять лет был заживо похоронен и бегал много раз, чтобы однажды стать таким, как ты, – свободным, с женой и детьми И не причинять никому вреда даже в мыслях Ты же сам сказал, каторга – это не жизнь, и человек, мало мальски себя уважающий, должен обязательно выбраться из этого дерьма.
– От всей души надеюсь, что вам это удастся. Я вас не подведу. Идемте!
Жан прекрасно ориентировался в джунглях, и часа через два после захода солнца мы вышли к китайскому лагерю. Издали доносились какие-то звуки, но света видно не было. По словам Жана, чтобы подобраться поближе, надо миновать один или два поста. Мы решили заночевать в лесу.
Я буквально умирал от усталости, но заснуть боялся – что, если этот негр меня обманывает? Вдруг, когда я засну, отнимет ружье и пристрелит меня? Все же не похоже Он славный парень Ладно, на всякий случай будем начеку. У меня целая пачка «Голуаз», сигареты помогут продержаться без сна.
Ночь стояла абсолютно темная. Негр лежал метрах в двух, в сумраке смутно белели его босые пятки. Лес был полон ночными шумами – время от времени раздавался хриплый мощный крик обезьяны-ревуна. Раз он звучит регулярно, значит, все остальное стадо может спокойно есть и спать, опасности не предвидится. Это не сигнал тревоги, возвещающий, что рядом бродят хищники или люди.
С помощью сигарет да еще москитов, которых тут оказались тысячи и которые, видно, твердо вознамерились выпить у меня всю кровь, поддерживать себя в бодрствующем состоянии не составляло труда. Конечно, можно было натереться табаком, смоченным в слюне. Но лучше не надо, будем надеяться, что среди этих тварей нет переносчиков малярии или желтой лихорадки.
Ночь хоть и медленно, но все же близилась к концу. И я не заснул и ни на секунду не выпустил из рук ружья. Я мог гордиться собой – не поддался соблазну заснуть, хотя и изнемогал от усталости. И все ради свободы! С какой же гордостью и радостью услышал я первую птичью перекличку, означавшую, что рассвет близок. К этим робким вначале голосам вскоре присоединился целый мощный хор.