_______
* Изумрудная (исп.).
– Энрике (так по-испански звучит мое имя):
– Вы долго пробыли в тюрьме?
– Тринадцать лет.
– Бедняга. Сильно страдали?
– Да, было дело.
– Папа, как ты думаешь, чем бы Энрике мог здесь заняться?
– Не знаю. Вы смыслите в торговле?
– Нет.
– Ну, тогда вам надо пойти на золотую шахту. Там всегда есть работа.
– А вы сами, Хосе, чем занимаетесь?
– Я? Ничем. Я не работаю. Они слишком мало платят.
Да... Они были бедняками, но, однако, могли позволить себе хорошо одеться. Я не мог выспрашивать у Хосе, откуда он берет деньги. Может быть, – он их крал? «Подожди, и сам увидишь», – сказал я себе.
– Энрике, вы будете спать здесь, – сказала Мария. – В этой комнате обычно спал брат отца. Он ушел от нас, можете занять его место. Мы присмотрим за больным, когда вы пойдете работать. Не благодарите, комната все равно пустует.
Я не знал, что и сказать, и отдал им свой узелок. Мария поднялась, за ней вышли сестры. Она сказала неправду: комната была жилой, они забрали из нее свои вещи. Но я сделал вид, что не заметил этого. Для начала неплохо в условиях тропиков: два отличных шерстяных гамака, большое окно с заслонками, без стекол и вид на банановые кусты.
Развалившись в гамаке, я с трудом переваривал все, что случилось за последние часы. Как просто и удачно прошел этот первый день свободы! Слишком удачно! У меня была своя комната, четыре хорошеньких девушки присматривали за Пиколино. Но почему я даю другим право водить себя за руку, как ребенок? Да, я находился на краю света. Но главная причина того, что со мной обращаются т а к, в другом – я настолько долго был заключенным, что повиновение стало для меня естественным. Но теперь-то я свободен и вправе принимать собственные решения. Но пока что повиновался – как птичка, которая не знает, когда перед ней открывается дверца клетки, что это путь к свободе. Всему этому мне надо было заново учиться.
Я отправился спать, стараясь не думать о прошлом, как советовал мне тот старик в Эль-Дорадо. Одно меня томило – это доброта людей, какая-то странная, почти нереальная...
Я завтракал яичницей из двух яиц, жареными бананами с маргарином и черным хлебом. Мария была в спальне – умывала Пиколино. В дверях появился мужчина с мачете на поясе.
– Gentes de paz («Мир людям»)! – Таков был их способ выражения миролюбия.
– Чего тебе? – спросил Хосе, который завтракал со мной.
– Начальник полиции желает видеть мужчин из Кайенны.
– Ты не называй их так. Зови по именам.
– О' кей, Хосе, как их зовут?
– Энрике и Пиколино.
– Сеньор Энрике, пойдемте со мной. Я полицейский, меня послал начальник.
– Что вам от него надо? – набросилась на него Мария, выйдя из спальни. – Я тоже пойду, погодите, сейчас оденусь.
Через несколько минут она была готова. На улице Мария взяла меня за руку. Я удивленно глянул на нее и она улыбнулась.
Вскоре мы подошли к небольшому административному зданию. Здесь толпились полицейские – все в униформе, с мачете на поясах. В комнате, уставленной винтовками, сидел чернокожий человек в фуражке с золотым околышем.
– Вы француз?
– Да.
– А другой?
– Он болен, – ответила за меня Мария.
– Я начальник полиции. Если вам нужна помощь, обращайтесь ко мне, меня зовут Альфонсо. – И он протянул мне руку.
– Спасибо, меня зовут Энрике.
– Энрике, шеф администрации хочет вас видеть. А ты, Мария, подожди, – добавил он, видя, что девушка толкнулась было за мной. Я прошел в следующую комнату.
– Доброе утро, француз. Я шеф местной администрации. Садитесь. Раз вы остановились здесь, в Эль-Кальяо, я послал за вами, ведь должен же знать вас тот, кто несет здесь ответственность за все.
Он спросил меня, чем я собираюсь заниматься, где буду работать. И добавил неожиданно:
– Если что случится, приходите ко мне, я помогу вам заработать на жизнь, которую вы заслуживаете.
– Спасибо вам большое.
– Тут одна вещь... Должен вас предупредить, что вы живете с честными, чистыми девушками, но их отец Хосе – настоящий разбойник. Будьте внимательны.
Мария ждала меня снаружи, в приемной, не шелохнувшись и не заговорив ни с кем. Она не была индианкой, несмотря на некоторую часть местной крови. Мы пошли домой другой дорогой, пройдя через поселок, и я все время держал ее руку в своей.
– Что шеф хотел от тебя? – спросила она, впервые обратившись ко мне на «ты».
– Ничего особенного. Предложил полагаться на него, если что. И еще сказал, что может помочь мне найти работу, выручить, если вдруг окажусь в дерьме.
– Энрике, тебе больше никто не нужен, у тебя есть ДРУГ.
– Спасибо, Мария.
Мы проходили мимо лавки с бижутерией и камешками, кажется, там была и другая женская мелочевка – кольца, бусы, серьги, брошки.
– Посмотри-ка.
– О, какая прелесть!
Я выбрал лучшие бусы с подходящими серьгами для нее и три нитки поменьше для сестер, отдав за эти вещицы 70 боливаров. Она тут же надела бусы и серьги. В ее черных глазах засверкали слезы радости. Она благодарила меня так горячо, как будто я купил ей настоящие бриллианты.
Мы пришли домой, и три девчонки запрыгали от восторга при виде этих безделиц. А я пошел к себе. Мне надо было подумать. Эта семья предложила мне кров и стол, но могу ли я принять это? У меня было маловато венесуэльских денег и еще меньше английских фунтов, имелись, правда, алмазы. Если собрать все вместе, можно продержаться месяца четыре и даже больше, ни о чем не беспокоясь и еще присматривая за Пиколино.
Девочки благоухали, как тропические цветы, были очень сексапильны и явно готовы отдать себя – легко, просто, бездумно. Я заметил, что Мария сегодня смотрела на меня почти влюбленно. Долго ли я смогу держать оборону? Лучше бы мне покинуть сей гостеприимный дом раньше, чем прорвутся наружу мои долго сдерживаемые чаяния и подавленные страданиями нормальные мужские желания.
К тому же мне было тридцать восемь, и, хотя выглядел я моложе, это не умаляло возраста. Марии не было и восемнадцати, а ее сестрам – еще меньше... Да, надо было уходить, а Пиколино оставить и за деньги нанять сиделку.
– Сеньор Хосе, мне бы хотелось поговорить с вами наедине. Может, выпьем по стаканчику рома в баре?