– Я тоже сбежал, но не из Гвианы. Я уехал с Корсики до того, как они смогли меня арестовать. Я благородный бандит.
Меня поразило его лицо, светившееся гордостью от сознания того, что он честный человек. Он продолжал:
– Корсика – истинный рай, единственная страна, где люди ради чести отдадут жизнь. Не веришь?
Не вдаваясь в подробности, я рассказал ему свою историю и заявил, что собираюсь вернуться в Париж разобраться с обидчиками.
– Ты прав. Но месть – то самое блюдо, которое ешь холодным. Будь осторожен. Получится плохо, если они схватят тебя раньше, чем ты удовлетворишь чувство мести. Ты со старым Жожо?
– Да.
– Он честный человек. Некоторые говорят, что он слишком ловок в игре в кости, но я не верю. Ты давно его знаешь?
– Да нет, но это ничего не значит.
– Знаешь, Папи, чем больше играешь, тем больше узнаешь людей, это естественно, но есть обстоятельства, которые заставляют меня опасаться за тебя.
– Что такое?
– Дважды или трижды его партнеров убивали. Поэтому, повторяю, будь осторожнее. Когда почувствуешь опасность, приходи сюда. Мне можно доверять.
– Спасибо, Мигель.
Да уж, любопытная деревенька, уникальное сборище людей, затерянных в сельве, живущих дикой жизнью посреди тропического бурелома. У каждого своя жизнь. Иногда хижины состояли только из навеса, сделанного из пальмовых ветвей или кусков рифленого железа. Бог знает, как их туда занесло. Стены – из полосок картона или обломков досок, а иногда даже из тряпок. Никаких кроватей – только гамаки. Они ели, спали, умывались и занимались любовью практически на улице. И все же никто никогда не стал бы подглядывать сквозь хлипкие стенки, стремясь увидеть то, что происходит внутри. Здесь уважали частную жизнь друг друга. Если хотелось пойти повидать кого-то, человек подходил к хижине не менее чем на два метра и предупреждал на манер колокольчика: «Есть кто-нибудь дома?» Если хозяин вас не звал, вы говорили: «Я – друг», и он появлялся на пороге и вежливо отвечал: «Входите, чувствуйте себя как дома».
Перед большим бараком стоял стол, сколоченный из гладко подогнанных досок. На нем лежали ожерелья из настоящих жемчужин с острова Маргариты, несколько слитков чистого золота, наручные часы, кожаные ремешки и браслеты для них и много будильников. Ювелирный магазин Мустафы.
Позади стола – старый араб приятной наружности. Мы немного поболтали: он был марокканцем и сразу понял, что я француз. Было пять часов дня, и он спросил:
– Ты ел?
– Нет еще.
– И я не ел. Если хочешь, садись со мной. Мустафа был добрым и неунывающим человеком. Мне было с ним легко, поскольку он не спрашивал, откуда я. Он пригласил меня заходить к нему, как только у меня появится настроение.
Наступал вечер, я поблагодарил Мустафу и отправился к себе в хижину. Вскоре должна была начаться игра. Я вовсе не волновался по поводу своего «боевого крещения». «Риск – благородное дело», – говорил Жожо и был совершенно прав. Если я задумал доставить чемодан с динамитом на Орфевр, 36 и разобраться с остальными, мне были нужны деньги, много денег. Следовало побыстрее освоиться с нынешней ситуацией.
Была суббота, а шахтеры – люди набожные и по воскресеньям отдыхали. Поэтому игра должна была начаться не раньше, чем в девять часов и продолжиться до рассвета. Народ повалил толпой к нашей хижине, но она не могла вместить такого количества желающих. Жожо пригласил лишь тех, кто мог делать высокие ставки. Таких нашлось двадцать четыре человека: остальным пришлось играть на улице. Я пошел к Мустафе, и он одолжил мне большой ковер и карбидную лампу. По мере того как классные игроки выбывали из игры, их могли заменять те, кто стоял снаружи.
Банко и снова банко*. Не останавливаясь, Жожо бросал кости таким образом, что я продолжал делать ставки.
_________
* «Ва-банк» на местном жаргоне.
– Ставлю один к двум, – он выбросил шесть дублем троек; десять дублем пятерок...
Глаза мужчин горели. Каждый раз, когда кто-то опрокидывал стаканчик, одиннадцатилетний мальчик наполнял его ромом. Я попросил, чтобы ром и сигареты обеспечивал Мигель.
Очень скоро игра накалилась и достигла высшей точки. Не спрашивая разрешения у Жожо, я изменил его тактику. Я наступал не только на него, но и на остальных, и это вызвало его недовольство. Зажигая сигарету, он сердито пробормотал: «Хватит, парень! Не ломай игры». К четырем утра передо мной лежали куча боливаров, крузейро, американских и вест-индских долларов, алмазы и даже несколько слитков золота.
Жожо взял кости. Он поставил пятьсот боливаров. Я поставил тысячу.
И он выбросил семерку!
Я поставил долю, составляющую две тысячи боливаров. Жожо вынул пятьсот, которые выиграл. Он снова и снова выбрасывал семерку.
– Что ты собираешься делать, Энрике? – спросил Чино.
– Поставлю четыре тысячи.
– Играет только банкующий!
Я взглянул на человека, который это сказал. Невысокий и кряжистый, черный, как начищенный ботинок, глаза красные от выпивки. Наверняка бразилец.
– Выкладывай свои четыре тысячи болос.
– Этот камень стоит дороже. – И он бросил алмаз перед собой на одеяло. Он сидел на корточках в розовых шортах, голый по пояс. Китаец подобрал алмаз, положил его на весы и сказал:
– Он тянет только на три с половиной тысячи.
– О'кей, пусть три с половиной, – согласился бразилец.
– Бросай, Жожо.
Жожо бросил, но бразилец схватил кости, как только они покатились. Я ждал, что будет: он едва взглянул на кости, поплевал на них и бросил назад Жожо.
– Выбрасывай их как есть, оплеванные.
– О'кей, Энрике? – спросил Жожо, глядя на меня.
– Как хочешь.
Жожо разгладил на одеяле складку и, не вытирая кости, бросил их этаким длинным движением. И опять выпала семерка.
Бразилец подскочил, словно подброшенный пружиной, рука его потянулась к оружию. Успокоившись, он бросил:
– Это еще не моя ночь. И вышел.
В тот момент, когда он вскочил, как чертик из табакерки, моя рука метнулась к пистолету. Жожо, однако, даже не пошевелился, хотя именно ему прежде всего досталось бы от черного. И я понял, что мне еще учиться и учиться выдержке, пока не пойму, когда именно нужно выхватывать оружие и стрелять.
Мы закончили игру на рассвете. Глаза слезились от сигарного и сигаретного дыма. Ноги затекли от бесконечного сидения на корточках. Но был и отрадный опыт: я ни разу не поднялся, чтобы пописать, а это означало, что полностью владею нервами и ситуацией.