– Сколько их здесь всего?
– Не знаю. Пятьсот, может, шестьсот. Около того.
– Это не доказательство. Может, вы где-то его украли. – Чтобы рассеять ваши подозрения, я готов сидеть здесь до тех пор, пока вы не выясните, был ли где украден жемчуг или нет. Если вам того хочется, конечно. Деньги у меня есть, я в состоянии оплатить свое пребывание. И обещаю, что не буду покидать свою комнату без вашего разрешения.
Она смотрела на меня пристально и жестко. Наверное, думала про себя: «А что, если ты сбежишь? Уж если из тюрьмы сбежал, отсюда-то не в пример легче».
– Я могу оставить мешочек у вас. Тут все мое состояние. Пусть оно будет в надежных руках.
– Что ж, хорошо. Но вам вовсе не обязательно все время сидеть в комнате. Можете выходить в сад, утром и днем, когда воспитанницы в церкви. Есть будете в кухне, вместе с прислугой.
Беседа несколько успокоила меня. Я уже поднимался к себе, когда ирландка позвала меня на кухню. Большая чашка кофе с молоком, очень свежий черный хлеб и масло. Монахиня наблюдала, как я завтракаю. Выглядела она обеспокоенной. Я сказал:
– Спасибо, сестра, за все, что вы для меня сделали.
– Я хотела бы сделать больше, но не могу. Ничего не могу, мой друг Анри. – И она торопливо вышла из кухни.
Я сидел у окна и смотрел на город, порт и море. Никак не удавалось избавиться от ощущения опасности. Я решил бежать в эту же ночь.
Днем надо спуститься во двор и посмотреть, можно ли перебраться через стену.
В час дня в дверь раздался стук.
– Пожалуйте кушать, Энрике.
– Спасибо, иду.
Я сидел за столом на кухне и уже готовился приступить к блюду из мяса и вареного картофеля, как вдруг распахнулась дверь и вошли четверо полицейских с ружьями и офицер с револьвером.
– Не двигаться, иначе стреляю! – Он надел на меня наручники.
Ирландка вскрикнула и упала в обморок. Две монахини, работавшие на кухне, еле успели подхватить ее.
– Идем! – скомандовал офицер.
Они отвели меня в мою комнату. Там перетрясли мой узелок и тут же обнаружили три тысячи шестьсот песо золотом. Странно, но футляр со стрелами они при этом отложили в сторону, даже не поинтересовавшись, что в нем, наверное, приняв за пенал для карандашей.
Не скрывая торжествующей улыбки, офицер сунул монеты в карман. Мы вышли. Во дворе ждал старенький автомобиль.
Полицейские и я погрузились в эту развалюху, и она тронулась с места, управляемая шофером-негром» тоже в полицейской форме, с угольно-черным лицом. Я был совершенно подавлен и не пытался протестовать.
Приехали. Выбравшись из автомобиля, они провели меня прямо в кабинет. Начался допрос.
– Говорите по-испански?
– Нет.
– Позвать сапожника!
Через несколько минут появился маленький человечек в синем фартуке, с молотком в руках.
– Вы тот француз, что бежал из Риоачи год назад?
– Нет.
– Лжете!
– Не лгу. Я не тот француз, что бежал из Риоачи год назад.
– Снять с него наручники! Куртку и рубашку тоже! – Он взял со стола какую-то бумагу иг заглянул в нее. Там были описаны все татуировки. – У вас не хватает мизинца на левой руке. Да, значит, это вы.
– Нет, не я, потому что я бежал не год, а всего семь месяцев назад.
– Это не имеет значения.
– Для вас, может, и не имеет, а для меня – очень даже имеет.
– С тобой все ясно. Ты – типичный убийца. Француз или колумбиец – неважно. Все вы убийцы одинаковы, вое неисправимы. Я заместитель начальника тюрьмы и не вправе решать, как поступить с тобой. Пока посидишь со своими приятелями.
– Какими приятелями?
– Французами, которых ты приволок в Колумбию.
Меня привели в камеру с зарешеченными окнами, выходящими во двор. Там уже сидели мои друзья, все пятеро. Мы обнялись.
– А я думал, ты давно на» свободе, дружище! – воскликнул Клозио.
Матуретт рыдал, как дитя, кем он, собственно, и являлся. Трое других тоже были взволнованы. Их вид придал мне силы.
– Ну, давай, рассказывай, – сказали они.
– Позже. Как вы?
– Мы тут уже три месяца торчим.
– Как обращаются, хорошо?
– Ни хорошо, ни плохо. Ждем отправки в Барран-килью, где нас должны передать французским властям.
– Вот свиньи! Ну, а как насчет того, чтобы бежать?
– Не успел и порога переступить, а уже думает о побеге.
– А что тут странного? Думаете, я так просто сдамся? Как тут с охраной?
– Днем не строго. А ночью к нам приставляют специальную охрану.
– Сколько их?
– Трое.
– Как твоя нога?
– Нормально, даже не хромает.
– Вы всегда под замком?
– Нет, выходим во двор, на солнышко. На два часа утром и три – днем.
– Ну, а что колумбийские заключенные?
– Очень опасны. Есть воры еще похлеще наших убийц.
Днем после обеда меня снова вызвали на допрос. На этот раз уже присутствовал сам начальник тюрьмы. Сапожник тоже был на месте.
– Француз, ты бежал семь месяцев назад. Где ты был все это время?
– С индейцами племени гуахира.
– Будешь издеваться надо мной, накажу!
– Но это правда.
– Ни один белый еще не жил с индейцами. Только в этом году они убили двадцать пять человек из береговой охраны.
– Не из береговой охраны. Это были контрабандисты. – Откуда ты знаешь?
– Я прожил с ними семь месяцев. Гуахира никогда не выходят за пределы своей территории.
– Ладно, может, оно и так... Но где ты спер эти три тысячи шестьсот песо?
– Они мои. Мне подарил их вождь горного племени по имени Хусто.
– Да как это может быть, чтобы индеец владел целым состоянием и вдруг отдал все тебе?
– Скажите, начальник, а вы слыхали, чтоб у кого-нибудь украли золотые монеты по сто песо?
– Не слышал. В сводках не было. Но мы еще проверим.
– Валяйте, проверяйте.
– Француз, ты совершил серьезное преступление, бежав из тюрьмы, и еще более серьезное, помогая бежать Антонио. Этого преступника следовало расстрелять за убийство нескольких солдат береговой охраны. Мы знаем, что тебя ищут французские власти, знаем и приговор – пожизненное заключение. Ты опасный убийца, и я не собираюсь держать тебя с остальными французами. Будешь сидеть в карцере до отправки в Барранкилью. А деньги, возможно, тебе отдадут, если выяснится, что грабежа не было.