К тому же Брут повернул его в теле соперника дважды – до самого желудка. И побежденный Дантон рухнул в лужу крови, смешанной с собственными кишками.
Битва гигантов настолько изнурила Брута, что мне пришлось самому выдергивать его рог из тела Дантона. Буйвол поплелся по тропинке вдоль моря, там к нему присоединилась Маргарита и затрусила бок о бок, подставляя ему под плечо свою безрогую голову.
Я не смог присутствовать на их брачной ночи, так как надзиратель, в чьем ведении находились буйволы, объявил, что увольняет меня за то, что я посмел распрячь Брута. Я дошел к коменданту.
– Что произошло, Папийон? Брута надо прирезать, он слишком опасен. Он уже успел уничтожить трех прекрасных животных.
– Потому я и пришел к вам. Просить, чтобы вы спасли Брута. Никто, кроме меня, не знает, как обстояло дело. Я должен заявить, что Брут действовал исключительно в целях самообороны.
Комендант улыбнулся.
– Так... Что же дальше?
– Видите ли, комендант, противник напал на моего буйвола первым. – И я посвятил его во все детали. – Более того, если бы я не распряг Брута, Дантон наверняка убил бы его. Ведь он не мог защищаться, будучи прикованным к телеге.
– Это, конечно, верно, – заметил комендант.
В этот момент появился надзиратель скотного двора.
– Доброе утро, комендант! А я везде ищу тебя, Папийон. Ты ушел утром из лагеря, будто на работу отправился, а ведь я тебя уволил! Быка в любом случае отправят на бойню в воскресенье утром – мяса с него на целый барак хватит!
– Вы не посмеете?
– А ты кто такой, чтобы мне приказывать?! Плевать я хотел!
– Есть комендант. И еще доктор – я попрошу его спасти Брута, и он скажет свое слово.
– Да тебе-то что за дело?
– Это мое дело. Я возничий, а Брут – мой друг.
– Друг?! Буйвол? Ты что, смеешься?
– Господин Агостини, выслушайте меня хоть минуту!
– Пусть он выступит как адвокат Брута, – вмешался комендант.
– Ладно. Говори!
– Господин Агостини, как вы думаете, животные могут разговаривать друг с другом?
– Почему нет? Надо же и им как-то общаться.
– Ну хорошо. Так вот: Брут и Дантон договорились, что будут драться на дуэли.
И я второй раз пересказал историю с самого начала.
– Бог ты мой! – воскликнул надзиратель. – Ну и странный ты все же тип, Папийон! Ладно, поступай со своим Брутом как знаешь, но смотри: если он взбрыкнет еще хоть раз, никто его не спасет, даже сам комендант. Можешь возвращаться на работу.
Два дня спустя Брут вновь вернулся к своим обязанностям по доставке воды. И по-прежнему за ним повсюду следовала его верная подруга Маргарита.
БУНТ НА СЕН-ЖОЗЕФЕ
Острова опасны – слишком уж большой, конечно, видимой свободой пользуются там заключенные. Мне было больно и противно наблюдать, какой ленивой растительной жизнью здесь живут и больше всего на свете боятся, чтобы ничто не нарушило ее мирного течения. Одни ждут, когда закончится срок заключения, другие уже ничего не ждут, а просто погрязли в своих пороках.
Прошлой ночью я лежал в гамаке, а в другом конце барака развернулась карточная игра, такая бурная, словно в картежников бес вселился. В конце концов моим друзьям Карбоньери и Гранде пришлось вмешаться, чтобы немного утихомирить их, одному справиться с этой публикой было не под силу. Я же погрузился в дремоту и, стараясь забыться, гнал от себя сладкие воспоминания о жизни на побережье среди индейцев. Наверное, сам Господь Бог наказал меня за то, что я недооценил красоту и прелесть первобытной жизни, так щедро предложенной мне в подарок, которой я мог пользоваться ровно столько, сколько мне хотелось.
Там остались милые мои возлюбленные, Лали и Зарема, там не существовало ни жандармов, ни наших законов, ничего, кроме полного взаимопонимания и любви между людьми, населяющими эту благословенную землю. Да, я сам виноват, что оказался здесь, но надо постоянно думать только об одной вещи – бежать или умереть. Ведь стены и цепи каторги владеют не духом, а только моим телом, правда, об этом напоминают ежедневно, точнее, два раза в день.
– Папийон!
– Здесь!
Это утром. А в шесть вечера снова:
– Папийон!
– Здесь!
Но вы заблуждаетесь, господа. Мое физическое пребывание здесь еще ничего не означает. Дух мой свободен. Я не принадлежу каторге, я не освоился с ней, как освоились тысячи заключенных, в том числе даже самые близкие мои друзья. Я постоянно готов к побегу.
В этот момент к моему гамаку подошли какие-то два типа.
– Спишь, Папийон?
– Нет.
– Мы хотели бы с тобой поговорить.
– Говори. Только тихо, чтоб никто не услышал.
– Так вот, мы готовим бунт.
– Каким образом? Как это понять?
– Перебьем всех арабов, всех этих собак охранников с их женами и детьми-ублюдками. А план такой: Арно, это я, и мой друг Отэн, и еще четверо ребят, они на нашей стороне, нападаем на склад оружия, что у комендатуры. Я там работаю – слежу, чтобы стрелковое оружие содержалось в чистоте и порядке. Там двадцать три автомата, пулеметы и еще восемьдесят единиц – по большей части карабины и короткоствольные ружья марки «Лебел». Все пройдет как по...
– Стоп, стоп, не продолжай! Я пас. Благодарю за оказанное мне доверие, но я отказываюсь.
– Мы думали, ты согласишься стать во главе... Погоди, сейчас узнаешь подробности и сам все поймешь. Дело беспроигрышное. Мы уже с полгода готовим эту операцию. На нашей стороне около пятидесяти человек...
– Только не называй имен. Ни руководителем быть не хочу, ни вообще принимать участия в этом деле.
– Почему? Мы же доверяем тебе и говорим все напрямик, как есть. Так что уж, будь другом, объясни.
– Но я же не просил рассказывать мне все это. Это, во-первых. Я вообще, сколько себя помню, делаю только то, что сам захочу, это, во-вторых. Плюс к тому я не убийца, который кидается на людей. Могу убить только того, кто причинил мне зло, много зла, но убивать женщин и детей, не сделавших мне ничего дурного... К тому же вы даже не понимаете, что дело это на все сто процентов гиблое, но я вам сейчас объясню. Даже если бунт и удастся, в конце все равно тупик.