Недели две мы просидели взаперти в своем бараке. На работу никто не выходил. Каждые два часа у дверей сменялись караульные. Другие часовые ходили между бараками. Вести переговоры между бараками было запрещено. Стоять у окна запрещалось тоже. С острова Руаяль прибыло подкрепление из охранников. Куда-то исчезли все охранники-арабы. Лишь изредка по двору проводили какого-нибудь заключенного, совершенно голого, в сторону дисциплинарного барака. Фараоны частенько заглядывали к нам через окна.
От скуки мы решили засесть играть в покер небольшими группами, человек по пять, чтоб не было шуму. Даже Маркетти, скрипача, и то заставили замолчать.
– Прекратить музыку! Охрана в трауре!
Необычное напряжение царило везде, не только в бараке, но и во всем лагере. Прощай, кофе, и суп тоже! Кусок хлеба утром, на обед и ужин по одной банке мясных консервов на четверых. Поскольку у нас ничего из вещей не трогали, сохранился кофе и еще кое-какая еда: масло, мука. В других бараках и этого не было. Но когда охранник заметил, что из туалета, где мы варили кофе, идет дым, он тут же приказал потушить костер. Кофе варил у нас Нистон, старый каторжанин из Марселя. Он не удержался и сказал охраннику:
– Хочешь, чтоб не было огня, зайди и потуши сам! В ответ фараон выстрелил несколько раз в окно. В считанные секунды с огнем и кофе было покончено, а Нистон схлопотал пулю в ногу. Мы все были на пределе и, решив, что фараоны перестреляют нас всех, бросились ничком на пол.
Начальником караула в тот день был Филлисари. Он примчался в сопровождении еще четырех фараонов. Стрелявший доложил, родом он из Оверни. Филлисари костерил его по-корсикански, а он, ничего не понимая, оправдывался.
Мы разлеглись по гамакам. Нога Нистона кровоточила.
– Только не говорите, что я ранен! А то вытащат во двор и там прикончат!
Филлисари подошел к окну. Маркетти что-то сказал ему по-корсикански.
– Ладно, варите свой кофе! Ничего подобного больше не случится. – И он ушел.
Нистону повезло – пуля, прошив мышцу, вышла наружу. Мы сделали ему плотную повязку, чтобы остановить кровотечение.
– Папийон, выйди во двор!
Было уже около восьми вечера, на улице сгустилась тьма. Я не знал фараона, окликнувшего меня, но по говору понял, что он бретонец.
– Чего это я должен выходить в такое время? Мне там делать нечего.
– Тебя хочет видеть комендант.
– Передай, пусть сам сюда приходит. Я не выйду.
– Отказываешься?
– Отказываюсь.
Маркетти подошел к двери и крикнул:
– Мы не разрешим Папийону выходить одному, если там не будет коменданта!
– Так ведь он и послал меня за ним!
– Передай, пусть сам приходит!
Через час к двери подошли двое охранников, а вместе с ними – араб, работавший у коменданта, тот самый, что спас его и предотвратил бунт.
– Папийон, это я, Мохаммед. Пришел за тобой. Комендант хочет тебя видеть. Он сам не может прийти.
– Папи, у этого типа ружье, – шепнул мне Маркетти.
Я приблизился к двери. Действительно, Мохаммед держал ружье. Я просто глазам своим не верил. Заключенный, и чтоб с ружьем?
– Идем, – сказал он мне. – Я здесь, чтоб в случае чего защитить тебя, прикрыть.
Я ему не поверил.
– Выйдешь ты или нет?!
Я вышел, и мы отправились. Мохаммед шел рядом, два фараона позади. Мы направлялись к комендатуре. На выходе из лагеря Филлисари сказал мне: