– Да ладно, чего там... Я просто исполнил свой долг; тебе и без того пришлось нелегко – все эти твои попытки к побегу, карцеры, наказания. Я знаю, как ты стремишься вырваться на свободу... И если б не я, ты бы сам обязательно пришил их, а это тебе сейчас совсем ни к чему. Вот я и взял все на себя...
– Спасибо тебе, Гранде. Ты прав. Именно сейчас, как никогда прежде, мне хочется бежать. И надо, чтоб ты помог поставить на этом деле точку. Честно сказать, мне как-то не верится, чтоб армяшка говорил своим ребятам, что собирается прикончить Матье. Паоло никогда не пошел бы на такое трусливое и подлое убийство. Он знает, к чему приводят такие вещи.
– Я тоже так думаю. Только Гальгани считает, что все они виноваты.
– Ладно, подождем до шести. Я на работу не выйду. Притворюсь больным и останусь в бараке.
Пять утра. К нам подошел барачный староста.
– А не кажется вам, ребята, что я должен вызвать сейчас охрану? Только что нашел двух жмуриков в клозете.
Этот тип, старый семидесятилетний каторжник, пытался убедить нас (пас!) в том, что он со вчерашнего вечера ничего не видел и не слышал. Точнее – с половины седьмого, когда их прикончили. Весь барак, должно быть, был залит кровью, ведь заключенные шастали в темноте туда-сюда и неминуемо должны были ступать в лужу, что находилась прямо в проходе
Гранде, беря пример со старикашки, тоже стал придуриваться:
– Что, серьезно? Два жмурика в сортире? И сколько уже они там валяются?
– Не знаю, хоть убей, – ответил старикашка. – Я как вырубился в шесть, так все. И только вот встал пописать и тут же вляпался ногой во что-то липкое. Зажег фонарик, вижу – кровь. Ну а потом и нашел этих деятелей в клозете.
– Ладно, зови охрану, посмотрим, что они скажут.
– Стража! Стража!
– Чего разблеялся, старый козел? Пожар, что ли?
– Нет, шеф. Там два трупа плавают в дерьме.
– Ну и чего ты от меня хочешь? Чтоб я оживил их, что ли? Теперь только четверть шестого, вот в шесть пойдем и посмотрим. В сортир никого не пускать.
– Это невозможно. Сейчас все начнут вставать и попрут туда, кто по малой, кто по большой нужде.
– Да, это верно. Ладно, погоди минутку, пойду доложу начальнику.
И вот появились трое охранников, надзиратель и еще двое. Мы думали, что сейчас они войдут, однако они остались снаружи, у зарешеченной двери.
– Ты говорил, что в сортире два трупа?
– Да, шеф.
– С каких пор они там?
– Не знаю. Только сейчас нашел, когда ходил писать
– Кто они?
– Понятия не имею.
– Ладно придуриваться, старый лунатик! Я тебе сам скажу, кто. Один из них – армянин. Поди и сам погляди хорошенько.
– Вы совершенно правы, там армянин и Сан-Суси.
– Ну и хорошо. Подождем до переклички. И они удалились
Шесть утра, первый звонок. Дверь распахнулась. В проходе появились два разносчика кофе, за ними шел третий – раздатчик хлеба.
В половине седьмого второй звонок. Светало, и я увидел, что весь проход испещрен следами людей, ночью нечаянно ступавших в кровавую лужу.
Прибыли два коменданта. Было уже совсем светло С ними – восемь охранников и еще врач.
– Всем раздеться! Стоять смирно у своих гамаков. Да здесь настоящая бойня, везде кровь!
Новый комендант, недавно прибывший на смену старому, вошел в сортир первым. Он вышел оттуда с лицом, белым как простыня.
– Им так располосовали глотки, что головы едва держатся. И, конечно, никто ничего не видел и не слышал?
Полное молчание.
– Эй, старик, ты вроде бы здесь староста? Там два покойника. Доктор, как давно их убили, по-вашему?
– Часов восемь-десять назад, – сказал врач.
– И ты нашел их только в пять? И ничего не видел и не слышал?
– Нет. Я вообще глуховат, а со зрением так и вовсе скверно. Что вы хотите, уже семьдесят стукнуло, из них – сорок лет на каторге. И поэтому я все сплю, сплю... Заснул где-то в шесть, а встал только потому, что захотелось по малой. Это, можно сказать, еще повезло, обычно я дрыхну до первого звонка.
– Да уж точно, что повезло, – с сарказмом заметил комендант. – Можно сказать, всем повезло, потому как все мы мирно и тихо проспали себе всю ночь в своих кроватках, и стража, и заключенные... Носильщики, забрать трупы и в операционную! Доктор, я жду от вас результатов вскрытия. А вы, ребятки, давайте по одному во двор, без одежды.
Каждый из нас проходил между комендантом и врачом. И они тщательно осматривали нас с головы до пят. Однако ни царапин, ни ран ни у кого не обнаружилось. Лишь пятна крови на нескольких. Они объяснили это тем, что поскользнулись по дороге в сортир.
Гранде, Гальгани и меня осматривали особенно пристально.
– Папийон, где твое место? Они перерыли все мои вещи.
– Где твой нож?
– Да у меня его еще вчера вечером у ворот отобрали.
– Это правда, – подтвердил охранник. – Он еще там базарил, говорил, что мы посылаем его на верную смерть.
– Гранде, это твой нож?
– А чей же еще? Раз лежит у меня, значит, мой. Они тщательно осмотрели нож. Он был чист, как стеклышко. Нигде ни пятнышка.
Из сортира вышел врач и сказал:
– Этим двоим перерезали глотки заточенным с двух сторон кинжалом. Убиты в стоячем положении. Вообще все это совершенно непонятно. Чтоб заключенный стоял как кролик и ждал, когда ему перережут глотку, даже не пытаясь обороняться! Здесь наверняка должны быть раненые.
– Сами же только что убедились, доктор, ни на одном из них – ни царапинки.
– Л те двое, которых убили, были опасны?
– Да, очень, доктор. Мы почти уверены, что именно армянин убил вчера в девять утра Карбоньери в душе.
– Дело закрыто, – сказал комендант. – Нож Гранде мы на время конфискуем. Всем на работу, за исключением больных. Папийон, ты, кажется, докладывал, что болен?
– Да, господин комендант.
– Оперативно ты рассчитался за своего дружка, ничего не скажешь! Меня не проведешь! К сожалению, у меня нет никаких доказательств, и я точно знаю, что их никогда и не будет. Последний раз спрашиваю: есть у кого что сказать?! И даю слово, если найдется человек, который прольет свет на это двойное убийство, ему смягчат статью и отправят на материк.
Гробовое молчание.
Вся армянская шобла сказалась больной. Видя это, Гранде, Гальгани, Жан Кастелли и Луи Гравон в последнюю секунду тоже внесли себя в список больных. Сто двадцать человек вышли из барака, и он опустел. Остались пятеро наших, четверо из армянской шоблы, а также часовщик, староста, непрерывно ворчащий, что ему придется теперь делать уборку, и еще двое-трое заключенных, в том числе эльзасец по прозвищу Громила Сильвен.