В тот полет ему вдруг стало страшно. Но не оттого, что его могли сбить. А оттого, что он вместе с самолетом взорвется в воздухе, как их командир, или от удара о землю, как его ведомый, и от него ничего не останется. Буквально ничего. Все куда-то испарится. Новые сапоги и новый широкий офицерский ремень, которым он очень дорожил. Ордена. И фотография девочки, в которую он был влюблен в школе. Не останется абсолютно ничего. Как будто его не было совсем.
Страшна не смерть сама по себе, думал он, а сознание того, что будет так, как будто тебя совсем не было. Человек биологически и исторически сформировался так, что могилы предков стали частью его жизни. То, что людей убивают и будут убивать, это нормально. Ненормально то, что не остается могил предков. Каких только лозунгов тут нет! И ни одного — о праве человека на могилу.
Они
Мысли его снова Переключаются на демонстрацию.
Западный массовый человек, думает он, глядя на пеструю толпу демонстрантов, похожую скорее на карнавал, чем на политическую демонстрацию, есть существо очень странное. Он изобретает великолепные электрические бритвы и после этого начинает отращивать бороду. Изобретает замечательные одежды, а облачается в бесформенные балахоны или обнажается совсем. Изобретает умопомрачительные кушанья и начинает голодать во имя здоровья. Развивает технику мгновенного уничтожения миллионов людей и начинает ожесточенную борьбу за ее запрещение.
Вот группа молодых людей несет лозунг «Мы предпочитаем сдаться русским без сопротивления, чем исчезнуть от взрыва русской атомной бомбы».
Вы предпочитаете, думает он. А подумали ли вы о том, что предпочитают сами «русские»?
Предпочтение
Во время войны с Германией им в качестве военных трофеев попадались немецкие пистолеты. Ах, какие это были замечательные пистолеты! Стрелять из них было большим удовольствием. Правда, стрелять в тире. И ухаживать за ними надо было очень тщательно, чтобы они не «отказали». Из своих же, отечественных пистолетов стрелять было не очень-то приятно. Как бабахнет, так того гляди руку из плеча вырвет или сам из руки выскочит. И попасть из него, допустим, в кошку или собаку с пяти шагов было немыслимо. И даже в человека из двух выстрелов один промажешь, а другим вместо головы, в которую метишь, попадешь в часть тела, прямо ей противоположную. Зато за отечественными пистолетами можно было совсем не ухаживать. Плюхнешься с ним в грязь, он все равно не «откажет» в случае надобности. Им гвозди можно было заколачивать, а он все равно работал. Плохо работал, но все-таки работал. И они, идя на свидания с девчонками, украшали себя изящными немецкими «Вальтерами», а идя в бой, брали с собою грубые, но безотказные советские «ТТ». Им тогда было невдомек, что тем самым они были участниками столкновения двух социальных систем, двух тенденций исторического развития. Им тогда было невдомек, что когда дело касалось жизни и смерти, они предпочитали грубую надежность своей системы.
У русских, думает он, есть свои принципы предпочтения. И в будущей войне русские вряд ли будут способны брать в плен. В особенности — без сопротивления.
Мы
— Если начнется война, — говорит Басок, скользя взглядом по роскошным витринам магазинов, — тут будет где порезвиться.
— Да, — соглашается Тенорок. — Ювелирные магазины и банки можно будет голыми руками и безнаказанно очистить.
А Немец вспомнил случай из первых дней войны, когда к ним в часть заехали два грузовика, нагруженные мешками с деньгами, сбросили мешки и помчались дальше. Они равнодушно перешагнули через эти мешки с миллионами ненужных (как тогда казалось) денег и побрели вслед за умчавшимися машинами.
Праздные разговоры, ребята, думает он. Если начнется война, и вы будете топать по бриллиантам, вы даже не наклонитесь их поднять хотя бы из любопытства.
— Недавно, — хихикает Тенорок, — в Москве загорелся поезд метро. Началась паника. Но нашлись мужественные люди, которые начали грабить впавших в панику пассажиров. О чем это говорит? А о том, что человечество не погибнет в будущей войне. Найдутся предприимчивые смельчаки, которые в считанные минуты разворуют все богатства. Это и послужит потом основой для восстановления разрушенной войной экономики.
— Обрати внимание, — говорит Басок, насмеявшись досыта, — среди демонстрантов ни одного иностранного рабочего. А ведь их тут больше четырех миллионов! Почему бы это?