— Я собираюсь... Тебе нужно... Нет. — его щеки потемнели от крови.
Я мычу в знак согласия, но его запах подобен поводку, притягивающему меня ближе, умоляющему о большем. Я нужна ему, сейчас. Он в моей власти и его удовольствие зависит от меня. Я улыбаюсь, по-настоящему счастливая, и облизываю его узелок раз.
Это так приятно, что он сразу же начинает кончать. Неконтролируемые гортанные звуки, которые он издает. Он сжимает мою голову так крепко, что становится больно, а потом притягивает меня к себе на колени.
— Ты такая гребаная ...
Его член не ослабевает. Он жестко входит в меня. Узел не позволит ему проникнуть так глубоко, как мы хотим, но он, конечно, пытается. Я обвиваю руками его шею, крепко прижимаю к себе и отказываюсь отпускать.
На четвёртый день жара уходит.
Утренний солнечный свет просачивается в комнату и оставляет на стенах и полу россыпь золотых пятен. Я тянусь, открываю глаза и понимаю, что с моих плеч будто сняли камень величиной с пирамиду. Так хорошо я себя не чувствовала уже несколько месяцев. И это несмотря на то, что у меня накопилось не меньше тридцати часов недосыпа и я остро нуждаюсь в душе. Желудок урчит, как пустая пещера, требуя еды. Между ног больно, но всё остальное исчезло: ни головной боли, ни ватных мышц, ни той всеохватывающей усталости.
Какое чудо! Настоящее обновление. Симптомы жары подкрадывались так медленно, что я привыкла к ним, как к новой норме. Я уже и забыла, каково это не чувствовать себя коробкой солёных крекеров, пролежавшей в шкафу с сорок седьмого года.
Я не стану притворяться: я не смогу вскочить и пробежать марафон не рухнув от истощения. Но я в порядке. А после того, как я едва не умерла, это, чёрт возьми, шикарно.
Я поднимаю руку, провожу ею сквозь солнечный луч. Гляжу на ладонь и думаю о своей другой сути.
О том, как хрустит под лапами мягкий, влажный лесной мох.
О ледяном шоке, когда впервые прыгаешь в горную реку.
О неумолимой тяге луны.
«Да» говорит моё тело.
Новые клетки соединяются, старые отмирают.
Ногти вытягиваются в три раза длиннее обычного.
Лучевая и локтевая кости перестраиваются, и плоть послушно следует за ними.
Наконец-то.
Я выдыхаю, смеюсь от восторга, вращаю рукой, наблюдая, как она меняется, любуясь её грацией, её живой дикостью, её силой.
— Я всё ещё не видел твою волчью форму, — раздаётся рядом хрипловатый утренний голос Коэна.
Он всё так же держит меня. Его рука уверенно лежит у меня на животе. И, кажется, он вовсе не собирается ее убирать.
— Даже не знаю, какого цвета у тебя шерсть, — добавляет он задумчиво.
Я заставляю руку вернуться в человеческий облик, поворачиваюсь к нему лицом.
Он совершенство.
И он мой. Мой, мой…
Нет.
Он вовсе не мой.
Восторг от возвращения к себе оборачивается страхом.
— Коэн, — говорю я, и горло сводит судорогой. — Всё кончено.
Он не отвечает, что знает. Не говорит, как ему тяжело. Он просто смотрит на меня, спокойно, с лёгкой тенью улыбки у глаз. Будто я уже отдала ему всё, о чём он когда-либо мечтал. Будто этого для него достаточно. Будто он слишком благодарен за то, что было, чтобы оплакивать то, что мы теряем.
Я не выдерживаю и делаю то, что умею лучше всего.
Лгу. Себе. И ему.
Без единого слова.
Он облегчает мне задачу.
Подхватывает мой обман, когда я переворачиваюсь и усаживаюсь на него сверху.
Он помогает мне удержать равновесие, когда я обвиваю его бёдрами.
Я стараюсь не замечать, как ноют мышцы, и веду ладонью вниз вдоль его напряжённого тела.
Мои руки блуждают по его груди, по плечам, по V-образной линии торса, по рёбрам.
Я хочу коснуться его везде и делаю это, пока его бёдра не подаются мне навстречу сами.
— Серена, — шепчет он.
Думаю, это извинение. Его руки находят мою задницу, талию, но они не сжимают и не держат в клетке. Вместо этого он делает глубокие, успокаивающие вдохи и смотрит на меня, ожидая указаний. Все зависит от меня. Я рисую картину, и он не хочет ее портить.
То ли из-за позы, то ли из-за того, что моя течка подошла к концу, снова принимать его в себя трудно. Коэн ничего не делает, чтобы помочь, и смотрит, проглатывая ободряющие звуки, очарованный тем, как мне приходится останавливаться и постепенно привыкать. Он слишком толстый. Затем во мне возникает внезапное влажное возбуждение. Его ноздри раздуваются, пальцы судорожно сжимают простыни. И только когда я сажусь на него полностью, когда наши бедра соприкасаются, я получаю в награду прикосновение его большого пальца к моему клитору.