(— То есть ты хочешь сказать, что эти близнецы вернулись с летнего лагеря, поменялись местами, и родители не узнали их по запаху?)
Она болтает, рассказывает ему всякие вещи — смешные, серьёзные, важные и пустяковые, и чем больше она говорит, тем сильнее ему хочется слушать. Она просит его сыграть для неё на пианино и он находит ноты Баха. Она хочет пойти бегать и он ведёт её к своим любимым местам в сердце леса. Она готовит, и это делает его безумно счастливым. Особенно когда ей лень стоять у плиты, и он идёт на охоту за мелкой дичью, чтобы, виляя хвостом и высунув язык, гордо положить добычу к её ногам. А она радуется, хвалит его, довольная им.
Инстинкт альфы обычно не ищет признания со стороны, но Серена… она словно часть его самого. Его сердце в другом теле.
— Тебе скучно? — спрашивает он её в ответ.
Они сидят на террасе, и она расчёсывает волкодава специальной щёткой, которую заказала для него в интернете. Щёткой, убирающей подшёрсток. Теперь на псе красуется ошейник с сердечком и блестящей надписью Мерцашка. Коэн всё ещё ждёт, что в глазах животного мелькнёт дикое чувство, но, похоже, Мерцащка искренне счастлив, что его приручили.
Коэн может это понять.
— Нет, — говорит она. — Нет, мне не скучно. Всё именно так, как я всегда… Просто ты Альфа. Может, тебе иногда хочется приключений?
Для него это и есть приключение. Их жизнь. Они оба. Каждый новый рассвет и вопрос, выживет ли он под напором своих чувств к ней. Маловероятно, и всё же… он справляется.
— Всё хорошо, — только и отвечает он.
— Ладно. Главное, чтобы тебя это не тяготило. — новое движение щётки. — Вся эта скучная супружеская рутина. — она прикусывает нижнюю губу так очаровательно, что Коэн теряет ощущение времени и пространства. Именно поэтому ему иногда хочется зарычать на любого, кто слишком долго на неё смотрит. Над этим ему, пожалуй, стоит поработать. — Пока ты не передумал.
Сначала он не понимает, о чём она, слишком заворожёный мягким изгибом её шеи. Тем, как она заправляет прядь волос за ухо и наклоняется, глядя на волкодава. Уже собирается спросить: «Передумал — насчёт чего?», когда вдруг до него доходит, о чём речь.
Он берёт у неё щётку, притягивает её к себе, усаживает на колени чтобы поцеловать. Так, как умеет только он. Самым нескучным образом на свете. Он хотел этого с той самой секунды, как впервые увидел её в гостиной Лоу, стоящую на коленях перед Аной, чтобы та обняла её. С убранными волосами и печальным лицом.
То есть, если уж быть честным, он хотел этого уже целую вечность, но теперь он буквально изнывает от желания, горит изнутри. Возможно, это ему уже необходимо.
— Может быть, она об этом не знает, — говорит Соул, когда Коэн едва не ломает ему шею во время шуточной драки.
— Она знает, — бурчит Коэн.
— Почему ты так…
— Я ей сказал.
— А ты объяснил ей, что такое «укус пары»? — спрашивает Аманда, невыносимо проницательная, как всегда. — Или ты просто сказал, что хочешь укусить именно её, и что тебя сводит с ума необходимость сдерживаться?
Коэн сверкает на неё глазами:
— Три часа назад она, блять, была человеком. Единственное приличное, что я могу сделать, дать ей всё время мира, чтобы привыкнуть к тому, что она теперь оборотень, прежде чем я начну терзать её своим телом и оставлю ей шрам исключительно для собственного удовольствия.
— Первое, да? — Аманда ухмыляется, зная ответ. — Ты объяснил ей, какое неописуемое душевное спокойствие принёс бы тебе этот укус?
— А не не было бы это давлением с моей стороны?
— Дело вот в чём, — вставляет Соул. — Я понимаю, что ты хочешь дать ей свободу, всё правильно. Но из-за того, что ты до сих пор её не укусил, ты ходишь мрачный, раздражительный и огрызаешься на всех, кто оказывается рядом. Уверен, Серене это тоже не особенно нравится.
— О, да брось, Соул, — фыркает Аманда. — Давай честно. Это с нами Коэн угрюмый засранец, а с ней совсем другое дело.
И это правда.
Потому что, когда он рядом с Сереной, он в охренительно хорошем настроении. Когда он с ней — она его. И неважно, что он ещё не оставил свой укус: её мягкая шея всегда так близко, она пахнет так, будто ей нужен только он. И только она обладает этой невообразимой способностью превращать его в терпеливое, умиротворённое, почти блаженное существо.