Я сижу под душем, холодная вода льётся на голову, а я умоляю своё умирающее тело, чтобы оно хоть немного угомонилось. Представляю, как Коэн входит и находит меня, выброшенный на берег скат, распластанный на кафеле, безжизненный, потому что выплюнул все свои органы.
На этом мои воспоминания обрываются. Не знаю, как я выбралась из ванной. И уж точно не помню, как забралась в кровать Коэна. Но просыпаюсь именно там. Может, это эволюционный инстинкт оборотней, искать утешение у альфы, когда смерть дышит в затылок? Возможно, я стою на пороге важного научного открытия. Надо будет спросить у Коэна... если я вообще смогу ему в глаза посмотреть после того, как загадила его постель.
А всё выглядит... довольно ужасно.
В ярком утреннем свете я смотрю на хаос, в который превратила его кровать. Поднимаюсь на дрожащих ногах, стаскиваю простыню и понимаю, что она насквозь мокрая. От пота. И не просто от пота. Это уровень «я только что час бежала на беговой дорожке». Запах… боже, он едкий, острый, и я не хочу даже осознавать, чем он мне напоминает.
И он пропитал каждый сантиметр его постели.
Это вторжение в личное пространство Коэна.
Это святотатство.
Единственное крошечное утешение, что Коэн провёл ночь снаружи. Я мысленно молюсь богу физиологически расстроенных девиц с бессонницей, чтобы он задержал его ещё хотя бы на десять минут.
Я запихиваю в стиральную машину сначала его постельное бельё, потом своё.
Режим: «Большая загрузка».
Затем начинаю яростно прибирать его комнату, отчаянно стараясь добиться запаха, который не будет напоминать ни обо мне, ни о больничном антисептике. Хрупкое равновесие, почти невозможное.
Я принимаю сверхбыстрый душ и мысленно репетирую оправдание, которое скажу Коэну, когда он заметит мою внезапную манию чистоты. Почему я постирала простыни? Потому что я замечательная гостья. Хочешь бокал лимончелло в подарок?
Надеваю свои новые вещи, но что-то кажется... неправильным. Уже на выходе меня осеняет идея, от которой любой здравомыслящий человек отмахнулся бы. Но, похоже, я уже давно не на той стороне диаграммы рассудка.
Я крадусь обратно в комнату Коэна, стаскиваю одно из его футболок и быстро натягиваю под свитер. И выдыхаю с облегчением.
Чувствую себя, как зверь, которому наконец пригладили шерсть. Не буду сейчас задумываться, почему это ощущается настолько правильно.
Я выхожу на заднюю веранду и нахожу Аманду в длинном парке и... больше ни в чём.
— О боже мой, — вырывается у меня.
Её глаза загораются, когда я протягиваю ей чашку кофе.
— Спасибо.
— Это я тебе спасибо говорю.
— За что?
— За то, что стоишь здесь и охраняешь меня.
— Ты издеваешься? — усмехается Аманда. — Я могу проводить время в волчьем облике. Прислушиваться к звукам леса. Рыть землю. Рычать на белок. Для нас это лучшая работа на свете. Ну… кроме, может, Йормы. Но только потому, что он слишком обожает таблицы.
Я сажусь и следую за её взглядом к группе волков в нескольких сотнях метров от нас. Они сидят на задних лапах и наблюдают за происходящим, что, как выясняется, представляет собой поединок. И, разумеется, один из дерущихся Коэн.
Я не могу отвести глаз от его волчьей формы: густая шерсть, мощное, гибкое тело, устрашающая пасть. Полагаю, у меня тоже есть такая, но я уже давно себя не видела. И уж точно не вонзаюсь ею в глотку другому оборотню, словно в жареную куриную ножку.
Меньшая, рыжевато-бурая волчица тихо скуля поддаётся. Когда Коэн отпускает её, она перекатывается на спину и демонстрирует мягкий живот, покорный жест. После лёгкого, почти нежного тычка носом от альфы она убегает к остальным, а на её место выходит новый противник.
Среди зрителей я замечаю Мерцашку. Он выглядит взволнованным, стоя посреди этого хаоса, хотя гораздо меньше остальных оборотней вокруг. Что ж, Ана будет рада узнать, что он наконец нашёл себе достойное занятие.
— Это… нормально? — спрашиваю я.
— Что именно?
— Это же не испытание? Ну, не то, где решают, кто станет новым альфой?
Аманда выплёвывает глоток кофе.
— Серена, да они просто играют. Это спарринг, ради удовольствия.
— Ага. Просто хотела убедиться.
— Они выпускают пар, — объясняет она, вытирая капли с парки. — Видишь, как мягко они кусаются? Уши расслаблены, хвосты опущены. Это становится очевиднее, когда сам проведёшь немного времени в волчьей форме.
Это никогда не станет очевиднее, но я всё равно улыбаюсь и киваю.