Мои глаза открываются сами собой, и я понимаю, что снова в спальне Коэна. Что опять заняла его кровать. Что снова не имею ни малейшего понятия, как сюда попала.
Последние воспоминания расплывчаты. Я писала письмо. Зевала, продолжая работать, пока глаза не заслезились. Потом забралась под одеяло. Похоже, заснула, потому что в окно льётся яркий дневной свет.
Так что пробуждение вполне объяснимо.
Коэн сидит за пианино, на стуле, спиной ко мне. Его обнажённая спина, широкая, гладкая, прерывается только линией пояса джинсов. Он выглядит одновременно расслабленным и сосредоточенным, мышцы под кожей время от времени перекатываются в такт мелодии. Интересно, каково было бы почувствовать эти движения щекой… или ладонью?
Попытка сесть оказывается мучительно трудной. Тело ощущается как размятый стейк.
— Это…?
— Всё ещё не Бах, убийца, — отвечает он, не сбиваясь с ритма. Его длинные пальцы не пропускают ни одной ноты.
Мне бы стоило всерьёз расширить свой музыкальный кругозор.
— Как прошла встреча с Ассамблеей?
Коэн кажется отстранённым, что удивляет после того, как он вчера обнял меня на веранде. Он ведь не из тех, кто подвержен перепадам настроения, его мрачность обычно постоянна. Я что-то упустила?
— Все признали угрозу. Мы пришли к согласию, — коротко говорит он. — Это уже больше, чем можно было ожидать от нашей первой встречи.
Последний, резкий аккорд и он оборачивается ко мне. Наклоняется вперёд, упирается локтями в колени. Его взгляд впивается в меня так, что я начинаю нервно ёрзать.
— Что-то… — я провожу рукой по волосам. — Ты…
Почему мои волосы мокрые?
Откуда на мне эта футболка?
И следы когтей на руках…
Воспоминания о прошлой ночи обрушиваются на меня, как удар молота.
Чёрт.
Чёрт!
Я откидываю одеяло, пытаясь вскочить и добежать до зеркала в ванной, но мышцы бедер отказываются держать, и я снова валюсь на матрас.
— Мои глаза…
— В полном порядке, — спокойно отвечает он.
Я тру лицо ладонями. Чёрт. Это было плохо. По-настоящему плохо.
— Как давно ты так болеешь? — спрашивает Коэн, прерывая поток паники, накативший на меня.
Я вижу по его взгляду он готов вытащить правду из меня любой ценой.
Но я ведь профессиональная лгунья, правда? Хотя бы попробую.
— Я не больна. Просто…
— Серена. — он смотрит так, словно я оскорбила не только его интеллект, но и уровень IQ всей стаи разом.
Ладно. Без игр.
— Я не знаю.
— Ты не знаешь.
— Четыре месяца. Или двенадцать лет.
Его взгляд становится ледяным.
— Прекрасный диапазон. Очень информативно.
— Я правда не знаю. Всё это ненормально, Коэн. Всё ужасно, и… — я осекаюсь, делаю глубокий вдох, вбирая запахи комнаты тёплого чая на прикроватной тумбочке и самого Коэна. Через пару глотков мне уже не хочется выплёскивать всю свою жалкую историю. Маленький, но всё же прогресс.
— Лихорадка началась четыре или пять месяцев назад. Но доктор Хеншоу сказал, что это дегенеративное заболевание, которое развивается задолго до появления симптомов. — Коэн смотрит на меня так, будто я впустую трачу его время, не рассказывая всего подробно, поэтому я продолжаю.
— Это оборотническая болезнь, человеческих аналогов ей нет. Встречается довольно часто у старших оборотней, но иногда и у молодых. Она называется синдром нарушения кортизола.
— Нарушение уровня кортизола, — уточняет он.
— Ты знаешь об этом? Отлично. — по выражению его лица ясно, что ничего отличного в этом нет. Я отвожу взгляд.
— Лихорадка вызвана… проще говоря, хронический стресс нарушил воспалительные процессы в организме. Что, в общем-то, не редкость.
— Но болезнь можно лечить.
— Да. У оборотней. Иногда. Но моя гибридная физиология не реагирует на лекарства. Гормональный дисбаланс только усиливается, и доктор Хеншоу сказал… — я прикусываю губу. — «Несовместимо с жизнью». Именно так он это сформулировал.
Коэн не отвечает. Только веки слегка дрожат, опускаются, поднимаются снова.
— Сколько тебе осталось? — спокойно спрашивает он.
— Максимум шесть месяцев. Но это было… два месяца назад.
— Понятно. — он выглядит странно спокойным. Возможно, это альфийская черта выключить эмоции, сосредоточиться на фактах. Полезное качество в кризисных ситуациях.