Он наконец смотрит на меня. И выглядит совсем не счастливым.
— Ты имеешь в виду ярость?
— Нет. Ну… да. Но дело не в этом. Я знаю, каково это узнать, что человек, кото… кто тебе дорог, умирает. — я глотаю ком, пытаюсь улыбнуться. — Я тоже это пережила.
Коэн сжимает челюсти, потом снова их разжимает. Я боюсь, что он сейчас развернётся и просто уйдёт, или, что ещё хуже, переедет меня, выезжая с парковки.
Но он говорит:
— Так вот почему ты не хотела жить со мной.
Я колеблюсь.
— Я… просто так безопаснее, наверное. Я себя не контролирую. Что, если я кого-то из твоей стаи раню? Или тебя?
Он смотрит на меня с жалостью, будто на муравья, который пытается засунуть наковальню в розовый рюкзачок.
— Знаешь что? Пошёл ты. Считать, что я не смогу тебя прижать это сексизм чистой воды.
— Есть список женщин, которые могут со мной подраться. Но в нынешнем состоянии ты в него не входишь.
— А если я случайно нападy на кого-то слабее?
— Тогда мне придётся тебе надрать задницу, — отвечает он без малейшего беспокойства. — Меня больше тревожит, что ты начнёшь бродить во сне и свалишься с утёса. Но не бойся, я этого не допущу.
Его улыбка как угроза. Я горжусь собой, что не вздрагиваю.
Он снова пытается пройти мимо, и я хватаю его за руку.
— Я знаю, ты злишься на судьбу…
— Я злюсь на тебя, убийца.
— …но я уже смирилась. Я бы хотела иметь больше времени. С… с теми, кого люблю. С этой Вселенной. С… — я машу рукой в сторону деревьев, моря, — С этим всем. Я так люблю эти земли. Но для меня это привилегия знать, что даже если я не проживу долго, Мизери в безопасности. И Ана тоже.
Это первый раз, когда я сказала это вслух. И сердце моё в тот же миг становится и лёгким, и тяжёлым, как свинец.
— Когда я умру…
— Не под моим чёртовым присмотром.
— Ладно. Но если я умру…
Вдруг его пальцы вплетаются в мои волосы, заставляя поднять голову.
— Серена, — его глаза всего в нескольких сантиметрах от моих, тёмные, как бездна. В ярости он величественен, и мне не страшно. — Если ты ещё хоть раз скажешь такое я сам тебя убью. Поняла?
Наверное, это многое говорит о моей вменяемости, потому что я смеюсь.
— Поняла.
Он рычит, чуть успокаиваясь. Я думаю, он всерьёз верит, что может прогнать мою болезнь одной силой воли. Может, двадцать лет в роли Альфы приучили его считать, что всё в мире обязано ему подчиняться. Но, в конце концов, он отпускает меня, и я отступаю, почти налетая на припаркованную машину. Зарываюсь руками в его худи и думаю, чёрт, эта шопинг-терапия была совершенно лишней.
— Понимаешь… — начинаю я. — Может, так даже лучше.
Он смотрит на меня с таким возмущением, что я опять хихикаю совершенно неуместно в этой сцене.
— Я просто… ну, мы всё равно не могли бы быть вместе. У тебя обет. А я… не подхожу для долгосрочных отношений. — я выдавливаю неловкую улыбку. — Это не только из-за меня, и не только из-за тебя. Между нами просто не должно быть «неразделённого чувства». Разве так не лучше?
Я почти ожидаю презрительное фырканье, приказ «садись в машину». Но Коэн долго смотрит на меня. Взгляд непроницаемый, глубокий.
— Если бы я не был Альфой, — произносит он наконец, — И ты не была больна. Что тогда?
— Что, если бы Земля была в форме гигантского листа петрушки? А люди писали бы лунной пылью? Что, если бы…
Его пальцы обхватывают мой подбородок. Заставляют снова поднять взгляд. Дышать становится тяжело.
— Что тогда, Серена?
Я не произношу этого, но он, похоже, и так слышит: мы оба знаем, что тогда. Он едва заметно кивает. И когда за глазами нарастает привычное давление, я больше не сдерживаю слёзы. Они падают на ключицу, на волосы.
— Что бы с тобой ни случилось, — шепчет он, тихо, искренне, сквозь шум ветра, — Это произойдёт только через мой труп.
Я смеюсь, потому что что ещё остаётся делать? Слежу за ним, когда он открывает передо мной дверцу. И, пользуясь моментом, может быть последним в жизни, обнимаю его за талию, вцепляюсь пальцами в фланель, прижимаюсь лицом к его груди, вдыхаю его запах и думаю, существовало ли когда-нибудь что-то настолько прекрасное.
— Можно я скажу кое-что очень, очень эгоистичное? — шепчу.
Он молчит, но я чувствую его согласие. Мне кажется, он хотел бы знать каждую мою мысль. Кажется, он мог бы разбирать мой разум по кусочкам и не устать за годы. В мире в форме листа петрушки мы бы, наверное, смеялись.