А когда он нежно касается носом моих волос, я просто рассыпаюсь в прах. Его голос хриплый, как растёртый в порошок кофе:
— Почему мне кажется, что ты снова играешь в «папу и маму», убийца?
Потому что именно этим я и занимаюсь. Играю.
— Прости, — говорю я, чувствуя сухость во рту. — Я не хотела…
— Да ладно тебе. Я же не сказал, чтобы ты переставала.
Я выключаю воду и оборачиваюсь. Он уже смыл кровь и надел джинсы и фланелевую рубашку, расстёгнутую на груди. Взгляд, которым мы встречаемся, говорит больше любых слов. Его можно свести к нескольким коротким: Это неправильно. Но мы всё равно это сделаем.
Я тянусь к нему и начинаю застёгивать рубашку. Каждая пуговица как новое решение, как будто я вырезаю из реальности всё лишнее, оставляя только нас и этот момент. Только нас двоих.
А потом, когда он пробует первый кусок ужина, его лицо бесценно.
— Блять!
Я сияю.
— Ты куда лучше Мизери. Мне всё равно, что вампиры не едят. Я до конца жизни буду принимать ее отказ от моей еды как личное оскорбление.
— Святой пиздец, — бормочет он, набивая рот пастой с мясным соусом.
И я подумываю, не сделать ли фото и не приклеить ли в скрапбук. Да, я писала статьи, получала награды, разоблачала махинации и судебные аферы, но…
Ладно. Возможно, я до сих пор этим горжусь. Но наблюдать, как он ест то, что приготовила я не менее приятно.
Почему меня вообще волнует мнение какого-то мужика?
Потому что он не какой-то мужик.
— В убежище нам не разрешали готовить самим, — говорю я. — Так что для меня кулинария почти акт бунта. И при этом даже не надо одеваться и выходить из дома.
— Пожалуйста, продолжай бунтовать, — отвечает он, жуя, и я решаю просто насладиться этим моментом.
Я спрашиваю, умеет ли он готовить. Он говорит, что нет, но я не верю. Не после того, как он играл на пианино. Он качает головой, это его способ смеяться, когда не хочет показывать, как сильно я его забавляю.
— Не верю, что ты дал мне сыграть аккорд до мажор. Почему ты вообще так хорошо играешь?
— Отец преподавал музыку.
— А соврал потому, что…?
— Ты спросила не «умею ли я», а «играю ли». А до этой недели я не играл много лет.
— Господи, ненавижу тебя.
— Конечно.
Потом я снова усаживаюсь на кухонный стол, пока Коэн моет посуду.
— У меня, между прочим, есть мебель, — замечает он, кивая на два стула, занесённые с веранды.
— А мне здесь нравится больше, — отвечаю я, постукивая пальцами по каменной столешнице.
— Люди вообще не умеют нормально сидеть?
— А оборотни не могут не лезть в чужие дела?
Он брызгает в меня мыльной пеной, я смеюсь и прикрываюсь руками.
Потом я завариваю нам чай. Он требует добавить побольше сахара, и мы пьём из одной кружки, сидя на ступеньках террасы, уже после заката. Его губы касаются тех же капель воды, что и мои.
— Не верю, что ты пьёшь черный кофе и сладкий чай. — говорю я.
— Я не пью чёрный кофе.
— Что? С каких пор?
— С тех пор, как вообще начал пить кофе.
— Но… я же всегда делала тебе чёрный.
— И он был отвратителен.
Я хмурюсь.
— Ты уверен, что тебе не нравится чёрный? Как настоящему мужчине?
Он приподнимает бровь.
— Не знал, что есть научно доказанная связь между мужественностью и тем, какой ты пьёшь кофе.
— Её и нет. Но ты ведь должен быть настолько пропитан токсичной маскулинностью, что этого не знал. А я та, кто тебя просвещает.
Его взгляд ощущается, как поцелуй. Сильнее любого поцелуя, который я когда-либо испытывала.
— Ты правда умеешь действовать на нервы, да? — произносит он.
Я улыбаюсь так широко, что у меня болят щёки.
— А чем ты вообще занимаешься, когда меня нет рядом?
— Хороший вопрос. Когда тебя нет, вся стая просто сидит и крутит пальцами…
— Да ладно тебе, — я толкаю его локтем в бицепс. — Ты же знаешь, о чём я. В чём состоит твоя миссия? Как выглядит типичный день Альфы? Ты просыпаешься, и первое, что делаешь это…?
— Преследую белку, о которой уже упоминал.
— Коэн. Не заставляй меня тайком читать твой дневник.