Он пожимает плечами, делает ещё глоток, словно обдумывая.
— Зависит от дня. Хорошо слаженная стая как смазанная машина. У каждого своя роль, своя компетенция, своя работа. Многое можно делегировать, но на Альфе всё равно остаётся основная часть. Каждый раз, когда что-то идёт не так, когда нужно принять решение, я должен быть там.
Я смотрю на него. На его прямой нос, на форму глаз. Как возможно, что он кажется мне ещё привлекательнее, чем в день нашей первой встречи?
— А ты когда-нибудь задумывался… ну, сам знаешь…
— Нет. Не задумывался.
Я придвигаюсь ближе, почти шепотом:
— Никогда не думал стать настоящим диктатором? Ну, по полной. Десятиметровая бронзовая статуя Коэна, почтовые марки с твоим лицом, второе имя каждого ребёнка Коэн, девиз каждого выпускного бала: «Коэн». Еженедельные обязательные парады с надувными Коэнами…
— Ты закончила?
Я вздыхаю.
— У кого есть власть, у того нет воображения. Хочешь печеньку?
Я нашла в его шкафу огромные овсяные печенья, очередной сувенир от Аны. Немного подсохшие, но съедобные. Съедаю почти всё, потом, сделав жалобное лицо, протягиваю ему оставшийся кусочек. Его губы касаются моих пальцев, и я навсегда запоминаю это ощущение. Лёгкое прикосновение губ, тёплое дыхание.
Я убираю руку. Слушаю, как он перечисляет места на своей территории, которые хочет мне показать, и сжимаю кулак, будто пытаюсь удержать в ладони тепло его касания. Уже поздно, морской бриз заставляет меня зябко поёжиться, но я не хочу идти внутрь. Боюсь, что тогда всё закончится, он уйдёт в свою комнату, две двери и коридор между нами.
Я поднимаю кулаки:
— Выбирай.
— Нет.
— Ну пожааалуйста. — он выбирает правую руку.
— Поздравляю, — говорю я. — Мы будем вместе разгадывать кроссворд.
Он стонет.
— А что было во втором кулаке?
— Экскурсия по твоему магазину.
— Почему я всегда выбираю неправильно? — вздыхает он, но мы идем в дом, садимся на диван и я беру новый кроссворд.
— Должно быть, тебе ужасно стыдно, — говорю я и утешительно хлопаю его по спине.
— Что я вообще буду делать без этого жизненно важного навыка?
Я упираюсь пальцами ног в его крепкие бёдра, кладу голову ему на плечо, вписываю в клеточки «двенадцать по вертикали: розенкрейцеры», и представляю, как это иметь такое всегда. В двадцати экземплярах. В ста. В десяти тысячах.
Когда двое влюбляются, сколько вечеров они проводят, ничего не делая, прежде чем им становится достаточно? Сколько тишины, кроссвордов и чашек чая делят они между собой? Что могут сделать Коэн и я, чтобы таких вечеров было как можно больше…
— Не надо, — бормочет он мне в волосы, даже не делая вид, что читает подсказки. Его слова возвращают меня к нашей договорённости.
Мгновение вне времени.
Ни «до». Ни «после». Только «во время».
— Не хвастаться своим потрясающим словарным запасом? — уточняю я.
— Именно, — он обнимает меня, вдыхает у основания моей шеи. Ещё раз. Пока я вывожу на странице новые слова: «процесс», «бульвар», «палуба», «Йоркшир».
Он прикасается ко мне, но не совсем. Настолько близко, насколько позволяет наша единственная граница.
Это прекрасно.
Я бы отдала всё за миллион таких ночей. Или хотя бы за одну.
Но постепенно я засыпаю.
И он тоже.
А потом приходит жара.
Глава 26
Он будет помнить этот момент всякий раз, когда снова возьмётся за свой член.
Я ухожу в свою комнату и мы оба знаем зачем. Так же оба знаем, что значит, когда я возвращаюсь раскрасневшаяся, вспотевшая, в одной его футболке и больше ни в чём.
— Не помогло, да? — произносит он.
Вчера я не видела этого. Сегодня физическое доказательство того, что он хочет меня так же сильно, как и я его, слишком очевидно. Выпуклость в его джинсах выглядит болезненной. Мне и в голову не приходит отвернуться.
— Я пыталась… — так стыдно. Я бы никогда не подумала, что скажу такое даже под пытками, но вот я здесь. И признаюсь сама. — Я… лизнула одну из твоих ношеных футболок. У воротника.
Я заставляю себя выдержать его взгляд, жду, что он рассмеётся, что станет подшучивать, но его глаза становятся только темнее.
Это невыносимая смесь стыда, растерянности, отчаяния и желания. Хотеть кого-то до боли, но не знать, как попросить. И передо мной человек, который инстинктивно понимает, что мне нужно, но не может этого дать.