Я борюсь всем, что у меня есть — кусаю губу до вкуса меди, концентрируюсь на своей ненависти, ярости, унижении, — но мое тело предает меня абсолютно. Пять лет подавленной биологии омеги прорываются в неистовой капитуляции, принимая присвоение Неззара с восторженной покорностью. Мои внутренние стенки сжимаются вокруг его вторгшихся членов, пульсируя от голода, который я не могу контролировать. Мои бедра двигаются навстречу каждому толчку без сознательного направления, спина выгибается, чтобы подставиться еще полнее. Моя железа запаха пульсирует на шее, набухая и дергаясь в демонстрации покорности, которую я не могу подавить, выпуская феромоны омеги, пропитывающие влажный воздух.
— Перестань бороться с тем, что тебе необходимо, — шипит Неззар мне на ухо; его раздвоенный язык ласкает чувствительную раковину в дразнящем контрапункте жестокому вторжению внизу. — Твое сопротивление лишь усиливает этот опыт.
— Я ненавижу вас, — выдавливаю я между судорожными вздохами; слова теряют весь яд, растворяясь в стонах. — Я ненавижу то, что вы… ах… делаете со мной.
— Правда? — Одна чешуйчатая рука обхватывает мое горло, сдавливая ровно настолько, чтобы сделать дыхание осознанным. Удушье не должно было возбуждать меня, но мой проход затапливает свежей влагой от этой демонстрации доминирования. — Опиши, насколько сильно ты это презираешь, — бросает он вызов, сопровождая свое требование особенно жестоким толчком, который вгоняет его двойные члены в точку так глубоко внутри меня, что за веками взрываются звезды.
Его другая рука находит мою грудь, чешуя скрежещет по чувствительной коже, когда он захватывает мой сосок между большим и указательным пальцами. Давление выверено точно, идеально балансируя между удовольствием и болью, вырывая сломанный крик из моего горла.
— Вот так, маленькая ученая. Дай мне услышать, как тщательно ты отвергаешь свое удовольствие.
Его кольца смещаются подо мной, мышечные волнообразные движения меняют угол проникновения с каждым толчком. Парные текстурированные стволы вращаются внутри меня в противоположных направлениях, растягивая и стимулируя мой проход так, как не смогла бы повторить ни одна человеческая анатомия. Каждый гребень и текстура трутся о нервные окончания, эволюционировавшие специально для этого присвоения, посылая противоречивые сигналы насилия и экстаза в мою перегруженную систему.
Когда накатывает первый оргазм, он уничтожает меня.
Я кончаю с криком, сжимаясь вокруг его двойных членов; мое тело бьется в жестоких спазмах, которые были бы мучительными, если бы не яд, затапливающий мою систему. Оргазм не достигает пика и не спадает, как обычное удовольствие — он продолжает нарастать, распадаясь на множественные волны, которые обрушиваются на меня со всё возрастающей интенсивностью. Отстраненно я осознаю звериные звуки, вырывающиеся из моего горла — мольбы, проклятия, скулеж покорности омеги, который, как я думала, люди не способны издавать.
— Пожалуйста, — всхлипываю я, уже не понимая, умоляю ли о пощаде или о продолжении. — Пожалуйста, я не могу — это слишком…
— Можешь, — возражает он; его кольца сжимаются вокруг моих бедер, раздвигая меня шире для более глубокого доступа. — Твоя физиология была создана для этого присвоения, для этого удовольствия. — Одно массивное кольцо обвивается вокруг моей талии, слегка приподнимая меня, чтобы изменить угол, вгоняя его парные члены невероятно глубоко. — Почувствуй, как идеально ты вмещаешь меня.
Он прав — мой проход омеги расширяется, чтобы принять его чужеродные размеры с извращенной готовностью, ткани перестраиваются в реальном времени, чтобы оптимизировать трение его членов о мои самые чувствительные зоны. Его яд запустил какой-то механизм эволюционной адаптации, о существовании которого я и не подозревала; мое тело буквально переконфигурирует себя под его специфическую анатомию.
Его рука соскальзывает с моего горла вниз, между моих ног, безошибочно находя набухший пучок нервов. Его прохладные, чешуйчатые пальцы кружат по моему клитору в методичных, безжалостных паттернах, которые толкают меня к следующему оргазму еще до того, как утих первый.
— Нет, — скулю я, ошеломленная двойной стимуляцией. — Я не могу испытать еще один оргазм так быстро — это физиологически невозможно…
— Всё в тебе перестраивается, — рычит он; его пальцы усиливают давление, в то время как толчки обретают звериную силу. — То, что было невозможным до моего присвоения, теперь неизбежно.