Иногда он берет меня подвешенной в своих кольцах: мое тело парит, пока он присваивает меня снизу, а его хвост обвивает мое горло в демонстрации обладания. В другой раз он фиксирует мои запястья над головой специальным кольцом, беря меня у живых стен, где яркие цветущие лозы усиливают сенсорную перегрузку. Однажды он располагает меня у одного из питательных бассейнов: моя верхняя часть тела погружена в богатую минералами жидкость, пока он присваивает меня сзади; контрастные ощущения прохладной воды на моей груди и его обжигающего вторжения внизу создают удовольствие настолько сильное, что я на мгновение теряю сознание.
Его хвост становится инструментом изысканной пытки: иногда кружит по моему чувствительному бутону до невыносимых высот, пока его члены заполняют меня, в другое время скользит между моих губ, принуждая к покорности сразу несколькими способами. Я учусь вмещать его, пока он исследует мой рот; мое тело осваивает еще одну форму удовлетворения моего альфы без сознательных инструкций.
Во время одного из окон ясности, когда моя течка временно спадает достаточно для связных мыслей, я наконец задаю вопрос, который преследует меня с момента поимки.
— Зачем держать меня здесь? — выдавливаю я; голос сорван от выкрикивания его имени во время нашего предыдущего присвоения. — Почему бы не отправить меня в центр разведения, как других незарегистрированных омег?
Мы отдыхаем возле одного из минеральных бассейнов; мое тело частично погружено в богатую питательными веществами воду, которая успокаивает утомленные течкой мышцы. Кольца Неззара обвивают край бассейна, его верхняя часть тела сейчас более гуманоидна, чешуя отступила до островков на плечах и позвоночнике. Мой свежий укус присвоения пульсирует на шее — постоянное напоминание о моем изменившемся статусе.
— Твое понимание ботанических соединений слишком ценно, чтобы тратить его на случайные задачи по разведению, — отвечает он; золотые глаза изучают меня с этим тревожным сочетанием собственничества и научного интереса. — Очевидно, ты сама синтезировала свои подавители, что демонстрирует исключительные знания химии. Такие способности следует направлять должным образом, а не разбавлять через обобщенные программы разведения.
Его пальцы очерчивают мою метку присвоения; контакт посылает нежеланное удовольствие по спирали сквозь меня.
— Теперь ты моя. Моя омега, мой ученый, моя племенная самка. Все аспекты твоей природы используются по назначению.
— Я не ваша, — рефлекторно отвечаю я, хотя протест звучит пусто даже для моих собственных ушей. Мое тело несет доказательства, противоречащие моим словам: его запах въелся в мою кожу, его яд циркулирует в моем кровотоке, его сущность осела глубоко во мне, его укус навсегда отпечатан на моей шее.
Его улыбка обнажает слишком острые зубы; язык мелькает, чтобы попробовать мои противоречивые эмоции в воздухе между нами.
— Твой разум может продолжать сопротивляться, но твоя биология уже приняла правду. Присвоение близится к завершению.
Прежде чем я успеваю сформулировать резкий ответ, очередная волна жара прокатывается по мне — слабее предыдущих, сигнализируя о приближающемся завершении этого цикла. Зрение ненадолго затуманивается, затем обостряется с тем теперь уже знакомым усилением, которое позволяет мне воспринимать химические сигнатуры как ауры вокруг растений. Что еще более тревожно, так это то, как инстинктивно я поворачиваюсь к Неззару: мое тело ищет его специфическую биохимию с точностью наркомана, определяющего местонахождение вещества своей зависимости.
— Пожалуйста, — шепчу я, ненавидя нужду в своем голосе, но не в силах её подавить, пока мои внутренние стенки сжимаются вокруг пустоты, которую может заполнить только его особая анатомия. Я раздвигаю бедра без сознательного намерения, предлагая себя для его использования снова и снова. — Мне нужно, чтобы вы были внутри меня.
— Я знаю, — отвечает он; чешуя рябит по его телу, пока он переходит обратно в форму для присвоения. — И это, маленький ученый, первая истина твоего нового существования.
Пока он устраивает меня для очередного присвоения, его кольца обвивают мои бедра и без усилий поднимают в воздух, я с пугающей ясностью понимаю, что он прав. Пять лет тщательного химического обмана были разрушены за три дня биологического перепрограммирования. Какое бы спасение я в конце концов ни нашла — если оно вообще существует, — оно никогда не будет полным. Часть меня всегда будет жаждать яда, теперь закодированного в моих нейронных путях, удовольствия, которое может дать только его нечеловеческая форма, специфического ощущения его колец вокруг моих конечностей и его парных органов, растягивающих меня за пределы человеческих возможностей.