Я уже не та, кем была до того, как он поймал меня среди ядовитых цветов. И никогда больше ею не стану.
Глава 6
ЛИЧНЫЕ ПОКОИ
На четвертый день моя течка наконец дарует мне милость. Лихорадочная нужда, превратившая меня в умоляющее, дрожащее существо, отступает, как отравленный прилив, оставляя после себя пустой сосуд, едва напоминающий ту женщину, которой я была до того, как Неззар обнаружил меня. Когда возвращается ясность — сомнительный дар, учитывая мои обстоятельства, — я болезненно осознаю каждую унизительную деталь прошедших трех дней.
Мое тело ощущается как лабораторный образец, который тщательно изучили, использовали и фундаментально трансформировали. Что, полагаю, именно и произошло.
Неззар замечает перемену мгновенно; его раздвоенный язык пробует воздух вокруг меня.
— Твой цикл течки завершается, — отмечает он; эти тревожные вертикальные зрачки слегка расширяются, пока он изучает выражение моего лица. — Раньше, чем ожидалось. Твоя физиологическая приспособляемость продолжает впечатлять.
Приспособляемость. Какое клиническое описание для полного захвата и перепрограммирования всей твоей биохимии. Я бы рассмеялась, если бы не была так напугана тем, что последует дальше. Присвоение завершено, течка почти закончилась. Зачем командору нагов нужна омега-ботаник, когда биологические императивы удовлетворены?
Ответ приходит без необходимости спрашивать.
— Пора тебе увидеть твои постоянные покои, — объявляет он; его массивные кольца смещаются вокруг меня в той самой теперь уже знакомой конфигурации — достаточно близко, чтобы удержать при необходимости, но не сжимая активно.
Его небрежная уверенность оказывается почти хуже откровенного принуждения. Ему нет нужды меня связывать. Мы оба понимаем, что мое тело предаст меня, попытайся я сбежать.
Я встаю на дрожащие ноги, остро осознавая остаточную влагу, которая всё еще выступает между моих бедер при его приближении. Мои новообретенные обостренные чувства — «дар» адаптации к яду — каталогизируют его запах с пугающей точностью: минеральные ноты из специализированных бассейнов, отчетливая химическая сигнатура его феромонов альфы и, подо всем этим, аромат моей собственной капитуляции, всё еще цепляющийся за его чешую.
— Где моя одежда? — спрашиваю я, хотя достоинство кажется смехотворным понятием после дней присвоения, движимого течкой.
— В ней нет необходимости, — отвечает он с этой сводящей с ума невозмутимостью. — Но ты сможешь выбрать наряды, когда мы доберемся до нашего места назначения, если тебя заботит человеческая скромность.
Нашего места назначения. Не его. Нашего. От этой небрежной собственнической нотки по коже бегут мурашки, даже когда моя предательская биология омеги откликается на подразумеваемое присвоение.
Он ведет меня по коридорам, которых я никогда не видела, несмотря на пять лет работы в этом комплексе. Проходы изгибаются так, что дезориентируют человеческое пространственное восприятие — явно спроектированные для физиологии нагов, с закругленными стенами и специальными поверхностями для сцепления чешуи. Влажность усиливается с каждым поворотом, приближаясь к уровням, которые обычно заставили бы человека обливаться потом, однако мое измененное тело переносит это с пугающей легкостью.
— Твои обостренные чувства стабилизируются, — комментирует Неззар, замечая, как мой взгляд отслеживает химические сигнатуры, теперь видимые вокруг различных растений, мимо которых мы проходим. — Большинству омег требуется несколько циклов течки, прежде чем у них разовьются такие способности восприятия.
— Я не «большинство омег», — огрызаюсь я, цепляясь за непокорность как за последний остаток себя прежней.
— Именно поэтому ты занимаешь это пространство, а не центр разведения, — плавно парирует он, будто мое сопротивление представляет собой лишь интересное наблюдение, а не подлинный бунт.
Когда мы наконец достигаем места назначения, ученый во мне на мгновение затмевает пленницу. Пространство перед нами бросает вызов всем моим ожиданиям относительно жилых помещений нагов.