Ученый во мне с клинической отстраненностью наблюдает за тем, как его прикосновения остаются безличными, несмотря на нашу недавнюю близость. Чешуя его рук иногда задевает мою чувствительную кожу, более прохладная, чем человеческая плоть, несмотря на горячую воду. Губка содержит какое-то ботаническое очищающее средство, которое создает легкую пену, удаляя следы моей течки, не раздражая нежную кожу.
Что беспокоит меня больше всего, так это не вторжение в мои личные границы — они были стерты несколько дней назад, — а неожиданная нежность, которую он проявляет. Было бы проще ненавидеть жестокого тюремщика, поддерживать четкое ментальное дистанцирование от моих обстоятельств. Это осторожное внимание создает сложность там, где для выживания мне нужна простота.
На протяжении всего этого процесса мои обостренные чувства продолжают каталогизировать окружение. Вода содержит по меньшей мере семь минеральных соединений, которые я узнаю из своих исследований, плюс что-то незнакомое, что успокаивает воспаленные ткани при контакте. Растения, окружающие купальню, излучают тонкие химические сигналы, которые взаимодействуют с паром воды, создавая атмосферу, удивительно похожую на специализированные лечебные камеры в медицинском крыле.
— Твой разум никогда не перестает анализировать, не так ли? — замечает Неззар; его золотые глаза изучают меня с тем хищным фокусом, который я уже научилась распознавать. — Даже сейчас ты классифицируешь, оцениваешь, взвешиваешь. Истинный ученый.
Я отворачиваюсь, отказываясь признавать точность его наблюдения.
— Профессиональная привычка.
— Ценная привычка, — возражает он, возобновляя свое методичное очищение. — И именно по этой причине ты находишься здесь, а не в общем центре разведения.
Когда его чешуя задевает внутреннюю поверхность моего бедра, мое тело отвечает немедленной выработкой влаги, несмотря на отвращение моего разума. Реакция автоматическая, неконтролируемая — условный рефлекс на то самое существо, которое переписало мою нейрохимию. Зависимость от яда создала биологические цепи, более эффективные, чем любые физические путы когда-либо могли бы быть.
— Твое тело помнит то, чему сопротивляется твой разум, — отмечает Неззар; его язык пробует в воздухе доказательства моего невольного возбуждения.
Я отворачиваюсь; унижение жжет меня изнутри.
— Химическая реакция. Ничего более.
— И тем не менее, куда более эффективная, чем решетки или цепи, — отвечает он; в его голосе звучит та ужасная терпеливость, свойственная хищникам, которые знают, что их добыча не может сбежать. — Яд привязывает тебя ко мне полнее, чем любое физическое ограничение.
Правдивость его слов ранит сильнее любого оскорбления. Мое тело стало моей тюрьмой, моя биология омеги перепрошита так, чтобы жаждать того самого, что олицетворяет мой плен. Я потратила годы на разработку подавителей специально для того, чтобы избежать этой участи, только для того, чтобы испытать ее в самой экстремальной форме.
Закончив очищение, Неззар выводит меня из бассейна на приподнятую платформу, покрытую специальным мхом, который мгновенно начинает впитывать влагу с моей кожи. Текстура кажется невероятно мягкой для моего всё еще чувствительного тела, обеспечивая комфорт, который я отказываюсь признавать вслух.
— Теперь, когда твой разум прояснился, — говорит он; его кольца располагаются вокруг платформы, почти не касаясь меня, — нам нужно обсудить некоторые вопросы.
— Какие вопросы могут существовать между похитителем и пленницей? — спрашиваю я, находя крупицу смелости, чтобы нарушить молчание, которое я хранила, когда не была потеряна в вызванной течкой мольбе.
— Твои ботанические исследования, — просто отвечает он. — И твой успешно подавляемый статус омеги. И то, и другое представляет собой ценные знания.
Ну конечно. Мне следовало бы догадаться раньше. Он оградил меня от центров разведения не из извращенной доброты. Мои научные знания делают меня активом, который стоит эксплуатировать во многих направлениях.
— Мне нечего вам сказать, — лгу я, мысленно каталогизируя контакты сопротивления, которые я должна защитить, формулы подавителей, которые я разработала, сеть омег, которых я помогала скрывать от обнаружения.
Неззар изучает меня; золотые глаза пугающе неподвижны — манера, присущая видам рептилий.
— Твое сопротивление тщетно, — констатирует он тоном скорее констатации факта, чем угрозы. — Но также и интригующе. Большинство омег полностью подчиняются после того, как испытают яд нагов.