— Малкольм, — перебиваю я, обретая голос сквозь шок. — О чем вы говорите?
Его взгляд многозначительно опускается на мой живот, прежде чем снова встретиться с моим.
— Мы можем вытащить тебя, — шепчет он, постоянно поглядывая на дверь. — Мы разработали соединения, которые могут нейтрализовать зависимость от яда. Это будет нелегко, но это возможно.
Надежда вспыхивает во мне, как летняя молния: побег из плена, из сложного эмоционального клубка, в который я сплелась со своим похитителем, от биохимических уз, сковывающих меня эффективнее любых физических пут. Три месяца назад я бы ухватилась за этот шанс без вопросов.
Но сейчас…
— Как? — спрашиваю я голосом настолько тихим, что его едва улавливает даже мой обостренный слух.
— Через три недели. В графике смены охраны есть уязвимость. У нас готов специализированный транспорт. — Его пальцы замирают рядом с моими, останавливаясь в миллиметре от прикосновения. — Соединения будут болезненными — ломка всегда такая, — но они очистят твою систему от влияния нагов. Мы можем удалить все следы заражения, — его взгляд намеренно опускается на мой живот, — и вернуть тебя к тому, кем ты была раньше.
Клинический эвфемизм поражает меня с неожиданной силой. Удалить все следы заражения. Стерильные слова для прерывания беременности прорезают мою научную отстраненность с неожиданной резкостью.
Мои руки инстинктивно движутся, чтобы защитить живот — жест, который я не инициировала сознательно. Гибридный ребенок, растущий внутри меня, символизирует плен, да — но также и нечто научно выдающееся. Эмбрион демонстрирует паттерны развития, которые могли бы произвести революцию в нашем понимании межвидовой совместимости, адаптации, которыми ни люди, ни наги не обладают по отдельности.
Но заставляет меня колебаться не только академическое восхищение. Что-то первобытное и яростное поднимается при мысли о том, что кто-то угрожает этой жизни, соединенной с моей. Защитный инстинкт, который я никогда не ожидала испытать к ребенку, зачатому в плену.
— Малкольм, — начинаю я, не уверенная, что вообще собираюсь сказать, когда дверь плавно открывается.
Неззар заполняет дверной проем; его мощная фигура внезапно кажется еще более внушительной, чем раньше. Хотя выражение его лица остается контролируемым, то, как его чешуя мерцает от едва сдерживаемого напряжения, говорит мне всё: его обостренные чувства уловили, что что-то не так. Едва заметное изменение в его позе и то, как его мощные кольца плотнее прижимаются к полу, сигнализируют о подозрении яснее любых слов.
— Вопрос безопасности решен, — объявляет он; золотые глаза переводят расчетливый, оценивающий взгляд с Рида на меня. — Нам следует продолжить обсуждение параметров проекта.
Рид отстраняется; профессиональная маска возвращается с привычной легкостью.
— Разумеется. Я как раз обсуждал некоторый исторический контекст исследований с доктором Уилсон.
Остаток консультации проходит в мучительном напряжении. Я заставляю себя сосредоточиться на технических деталях, внося уместный вклад и при этом тщательно избегая многозначительных зрительных контактов с Ридом. На протяжении всей встречи осознание того, что Неззар следит за мной, ощущается почти как физическое прикосновение — его кольца изредка задевают меня: это выглядит небрежно, но транслирует безошибочное чувство собственничества.
Когда Рид наконец уходит в сопровождении тех же стражей, что привели его, тишина между мной и Неззаром натягивается, как струна. Я занимаю себя организацией исследовательских заметок, симулируя поглощенность делом, что, возможно, отсрочит неизбежную конфронтацию.
Это не работает.
— Он из сопротивления, — Неззар скорее констатирует, чем спрашивает; его мощная нижняя половина тела скользит по полу зала, создавая вокруг меня свободный периметр. Пока не сдерживает, но устанавливает границы. — И он предложил тебе эвакуацию.
Я подумываю солгать, но какой в этом смысл? Его хемосенсорные способности мгновенно распознают обман. Мое молчание подтверждает его подозрения так же эффективно, как любые слова.
Его рука тянется ко мне, по-хозяйски ложась на легкий изгиб моего живота. Мягкое давление контрастирует с интенсивностью его взгляда с вертикальными зрачками.
— Ты согласилась?
Вопрос повисает между нами, отягощенный последствиями, выходящими за рамки его простоты. Три месяца назад мой ответ был бы мгновенным. Теперь же я ловлю себя на том, что попала во встречные эмоциональные течения, приближения которых не заметила.