— Я не дала ему ответа, — правдиво отвечаю я, наблюдая, как его зрачки сужаются в тонкие щели.
Его кольца смещаются чуть ближе — не болезненно, но с недвусмысленным намерением.
— Ты бы ушла? — спрашивает он, и в его голосе звучит эмоция, которую я не могу точно идентифицировать. — Зная, что случится с нашим потомством?
Прямота лишает меня возможности уклониться от ответа.
— Он сказал, у них есть соединения, которые нейтрализуют зависимость от яда.
— А ребенок? — Его чешуйчатая рука плотнее прижимается к моему животу. — Что он предложил для нашего развивающегося гибрида?
Я тяжело сглатываю, внезапно находя невозможным повторить этот эвфемизм.
— Он назвал это «заражением», которое нужно очистить, — признаюсь я; слова горчат на языке.
Что-то мелькает в выражении лица Неззара — вспышка чего-то почти похожего на боль, прежде чем её сменяет холодный гнев.
— Типичная философия сопротивления. Гибриды символизируют успешную интеграцию, будущее, которое они не могут принять.
Его кольца придвигаются ближе: не агрессивно, а защищая, формируя барьеры между мной и внешними стенами, будто Рид может снова появиться в любую секунду.
— Ты не ответила на мой вопрос, — настаивает он. — Ты бы выбрала этот путь? Уничтожение того, что мы создали вместе, только ради того, чтобы вернуться к тому, кем ты была?
Вопрос обрушивается на меня всей своей физической тяжестью. Выбрала бы? Три месяца назад — без колебаний. Сейчас… сейчас я не уверена. Ученый во мне содрогается от мысли об уничтожении уникального биологического образца. Женщина во мне вздрагивает от идеи прерывания беременности, за которой я начала следить с почти материнским интересом. И какая-то другая часть — часть, которую я отказываюсь называть, — сопротивляется мысли о том, что я больше никогда не увижу Неззара.
Стокгольмский синдром в идеальной форме? Или нечто более сложное?
— Я не знаю, — шепчу я; это самый честный ответ из возможных.
К моему удивлению, Неззар не наказывает меня за эту двойственность. Вместо этого его кольца слегка расслабляются, хотя и остаются в защитной позиции.
— Тебе нужно время, — говорит он неожиданно мягким голосом. — Время и безопасность.
В течение вечера я наблюдаю, как усиливается охрана вокруг наших покоев, лаборатории и меня самой. На точках доступа появляются дополнительные стражи. В дверных проемах материализуются новые биометрические сканеры. В коридорах, о существовании которых я и не подозревала, активируются системы наблюдения.
Той ночью в присвоении Неззара есть что-то помимо обычного доминирования — отчаяние, которого раньше не было. Его мощное тело обволакивает мое с собственнической настойчивостью; его уникальная анатомия заполняет меня с интенсивностью, граничащей с безумием. Когда его клыки обновляют нашу метку присвоения, я чувствую в его яде незнакомый привкус — не просто удовольствие и химическую зависимость, но и эмоциональный элемент, которому не могу дать имя.
Позже, лежа без сна в его защитных объятиях, я размышляю о невозможном выборе, стоящем передо мной. Три недели, сказал Рид. Три недели до потенциального окна эвакуации. Три недели на то, чтобы решить: рискнуть и поставить на свободу ценой жизни внутри меня, или остаться в плену у похитителя, который каким-то образом стал кем-то большим, чем просто тюремщик.
Я кладу руки на живот, чувствуя легкий изгиб, укрывающий существо, которое не является ни полностью человеком, ни нагом — гибрида, олицетворяющего собой и насилие, и научное чудо. Слабые узоры под кожей мягко пульсируют в темноте, напоминая мне о том, насколько фундаментально я изменилась.
Самое ужасающее осознание заключается не в том, что Неззар может помешать моему побегу. А в том, что я больше не уверена, хочу ли я уходить.
Глава 12
ИСКУШЕНИЕ СВОБОДОЙ
Прошло две недели после визита Рида, и я в совершенстве овладела искусством нерешительности. Каждое утро приносит одну и ту же мысль: сегодня я могу сделать выбор. Свобода или плен. Сопротивление или принятие. Знакомое прошлое или это сбивающее с толку настоящее, которое становится всё труднее отвергать.
Мой живот теперь несет несомненные доказательства растущей внутри жизни — чуть больше трех месяцев, а изгиб уже достаточно выражен, чтобы потребовать подгонки лабораторной одежды. Эта беременность прогрессирует с поразительной быстротой, ускоренная биохимией нагов, которая стала основой моего существования. По человеческим медицинским стандартам я должна была бы едва округлиться. Согласно моим тайным измерениям, этот гибрид развивается примерно в 1,7 раза быстрее стандартного человеческого плода.