В ту ночь, когда мы устраиваемся в нашей общей спальне, его кольца обвивают меня с защитной точностью, поддерживая мое изменившееся тело и сохраняя контакт вдоль чешуйчатых узоров, которые теперь связывают нас способами, выходящими за рамки простого присвоения. Это положение стало нашим ночным ритуалом — больше не ограничение, а взаимное утешение; не обладание, а связь.
— Я бы выбрала это, — шепчу я в темноту; признание срывается прежде, чем я успеваю его сдержать. — Если бы у меня сейчас была свобода, я имею в виду. Я бы всё равно выбрала это.
Его кольца слегка сжимаются вокруг меня — признание без слов. Его язык мягко касается моей метки присвоения, пробуя истинность моего заявления в биохимии, которая никогда не лжет.
— Я знаю, — просто говорит он, и в этих двух слогах кроется понимание, выходящее за рамки того, что может адекватно выразить словарный запас любого из видов.
Погружаясь в сон, чувствуя, как чешуйчатые узоры мягко пульсируют под моей кожей в унисон с движениями гибридной жизни, растущей внутри меня, я признаю сложную истину, которой избегала. То, что началось как насильственное присвоение, развилось через плен и исследовательское партнерство, разбилось вдребезги через эвакуацию и потерю, а затем было заново выстроено через осознанный выбор, превратилось в связь, которую я никогда не считала возможной.
Не идеально. Не на равных. Но по-настоящему. И каким-то непостижимым образом — моё.
Глава 23
ВОЗВРАЩЕНИЕ СОПРОТИВЛЕНИЯ
Есть особого рода ирония в том, что мой первый выход в высшее общество нагов совпал с днем, когда меня попытались убить. На седьмом месяце беременности тем, что Сопротивление теперь называет «мерзостью», я стала ходячей и говорящей рекламой успешной интеграции человека и нага. Опасный прецедент, судя по всему.
Медицинский симпозиум Новой Офидии раскинулся на территории того, что когда-то было университетским городком. Его колониальная архитектура теперь задрапирована живыми украшениями, которые предпочитают наги: биолюминесцентные лианы вырисовывают изящные узоры на каменных фасадах, а цветы, повышающие влажность, выпускают едва заметные облака спор, мерцающие в искусственных сумерках. Красиво, если только игнорировать тот факт, что они фактически терраформировали человеческую цивилизацию, сделав ее более подходящей для своих чешуйчатых нужд.
— Ты выглядишь… напряженной, — замечает Неззар, когда мы приближаемся к центральному залу. Его массивная фигура скользит рядом с моей с той сверхъестественной грацией, от которой у меня всё еще екает в животе — ощущения, которые я отказываюсь анализировать.
— Да неужели? И что меня выдало? Учащенное сердцебиение? Стрессовые феромоны? Или просто общая аура «беременной человеческой омеги, которую собираются выставить напоказ перед толпой высших хищников»?
Его чешуя смещается узорами, которые, как я выучила, означают веселье.
— Всё вышеперечисленное, плюс специфический скачок кортизола каждый раз, когда кто-то смотрит на тебя в упор.
Проклятые чувства, обостренные ядом. От него теперь ничего не скроешь — он способен определить мое эмоциональное состояние точнее, чем любое психиатрическое обследование.
— Эта презентация важна, — напоминает он мне, понижая голос, чтобы нас не услышали другие исследователи-наги, проходящие в здание. — Протоколы, которые мы разработали, могут произвести революцию в выживаемости гибридов на всех территориях Праймов.
— Я знаю. — Моя рука автоматически ложится на живот, где чешуйчатые узоры заметно пульсируют под кожей — теперь это не просто пигментация, а реальные текстурные изменения, повторяющие пути основных кровеносных сосудов. Гибридный ребенок внутри меня изменил мою биологию так, что это приводит в восторг меня-ученую и в то же время глубоко тревожит меня-человека. — Но от этого не менее дико быть Экспонатом А в категории «Посмотрите, как успешно мы теперь можем их разводить».
— Ты не экспонат. — Внезапная резкость в его тоне удивляет меня. — Ты — основной исследователь, чья работа сделала этот прогресс возможным.
Эта поправка должна была бы прозвучать покровительственно — похититель притворяется, что у его пленницы есть право голоса, — но за этими словами стоит искреннее уважение, к которому я уже успела невольно привыкнуть. По меркам нагов это практически феминистская декларация.