Оперативник оседает, инъектор выпадает из его рук так и не выстрелив. Я отпинываю его с научной точностью в сторону подбегающих охранников, которые теперь роятся в зоне, как дисциплинированные шершни.
Всё заканчивается за считанные секунды: третьего диверсанта ловят у выхода, двое других обезврежены там, где упали. Один мертв от моей руки, другой задыхается с раздробленной трахеей. Ни один из них не вызывает сочувствия у той моей части, что холодно и эффективно уже каталогизирует химический состав их оружия для будущих протоколов защиты.
Мгновение спустя Неззар оказывается рядом со мной; его массивная фигура создает защитный периметр, кольца выстраиваются в оборонительную позицию вокруг меня. Но угроза миновала. Я всё еще стою на ногах, одна рука покровительственно лежит на животе, где наш ребенок продолжает развиваться, блаженно не ведая, как близко он был к уничтожению.
— Ты ранена, — замечает он, улавливая микроскопические брызги крови на моем лице — не моей, а оперативника.
— Я в порядке. — Мой голос звучит чуждо — спокойно, контролируемо, совсем не так, как должен звучать голос человека, который только что убил другого человека, чтобы защитить ребенка-полунагу. — Они бы уничтожили всё, что мы построили.
Простота этого заявления скрывает его глубокий смысл. Не только беременность, не только исследования, но и ту меняющуюся реальность, что теперь существует между нами — нечто, выходящее за рамки простого биологического императива или прав завоевателя. Нечто, что я решила защищать смертоносной силой, если потребуется.
Вокруг нас охрана оперативно убирает тела павших оперативников. Старейшина Ксилема приближается, ее древние глаза оценивают меня с новым интересом.
— Ты защитила не только себя, но и потомство нагов с поразительной эффективностью, — отмечает она; в ее устах это звучит как торжественное провозглашение. — Весьма неожиданно для присвоенной омеги.
— Я полна сюрпризов, — отвечаю я, и сарказм срабатывает автоматически даже после пережитого насилия. — К тому же, семь месяцев вынашивания этого ребенка вызывают у меня определенное чувство собственности и желание сохранить ему жизнь.
По ее выцветшей чешуе пробегает рябь — кажется, это было веселье.
— В самом деле. — Ее взгляд переходит на узоры чешуи, видимые на моем горле и запястьях, которые всё еще пульсируют от уходящего адреналина. — Возможно, наши категории требуют… пересмотра.
Пока Неззар ведет меня из зала в медицинский отсек, за нами следуют шепотки — не осуждение, а нечто, похожее на уважение. Для нагов мои действия — венец биологической логики: защита потомства любой ценой. Тот факт, что я решила защищать гибридного ребенка от представителей собственного вида, лишь подтвердил их убеждение: успешная интеграция — это эволюционный скачок.
Чего они не понимают, и чего я сама едва осознаю, так это того, какой глубокий сдвиг означают мои действия. Я защитила не просто беременность или научный проект. Я сделала окончательный выбор между прошлым и будущим, между идеологией человеческого Сопротивления и той сложной реальностью, в которой я теперь живу.
— Ты действовала с поразительной эффективностью, — замечает Неззар, когда мы добираемся до диагностической камеры. Его кольца защитно обвивают меня, пока медицинские сканеры проверяют наличие скрытых повреждений. — Большинство людей в такой ситуации были бы парализованы страхом.
— Большинство людей не вынашивают научное чудо, будучи накачанными ядом нагов, — парирую я, прикрываясь юмором, который кажется всё более хрупким. — Кроме того, я месяцами анализировала химические соединения, способные навредить тканям гибрида. Я мгновенно узнала оружие.
Его золотистые глаза изучают меня с пугающей интенсивностью.
— Узнавание не объясняет твою готовность устранить угрозу с такой… окончательностью.
Фраза повисает между нами, невысказанный вопрос ясен: когда я стала той, кто убьет ради защиты того, что началось как насильственное присвоение?
— Они покусились на нашего ребенка, — говорю я наконец, и простота этих слов вмещает в себя всю сложность моей изменившейся точки зрения. — На наше исследование. На наше будущее. — Притяжательное местоимение вырывается неосознанно, выдавая больше, чем любое научное объяснение.
В выражении его лица что-то меняется — чешуя идет рябью в узорах, указывающих на эмоциональную глубину, выходящую за рамки простого удовлетворения альфы или территориального триумфа. Его кольца слегка сжимаются вокруг меня — не ограничивая, а поддерживая.