Использование моего профессионального титула на мгновение дезориентирует меня. Каким объемом информации обо мне он владеет? Как долго он питал подозрения?
— Вы осведомлены о моем положении, — осторожно констатирую я.
— Я осведомлен о твоем вкладе в ботанические исследования, — подтверждает он, сдвигая свою массивную фигуру, чтобы начать транспортировать нас прочь из экспериментальной секции. Его кольца сохраняют хватку вокруг меня, но теперь он перемещает меня — пункт назначения неизвестен, и эта неопределенность запускает новую волну паники в моей системе. — Я также осведомлен, что этот вклад исходил от незарегистрированной омеги, незаконно подавляющей свою природу. Оба факта влияют на мое решение относительно твоего устройства.
— Решение? — эхом отзываюсь я; холодный ужас формируется, несмотря на жар, затапливающий мою систему. — Вы уже определили, что со мной будет?
Его вертикальные зрачки фиксируются на мне с обескураживающей сосредоточенностью.
— Согласно стандартному протоколу, незарегистрированные омеги — особенно те, кто использует незаконные подавители, — немедленно переводятся в центры разведения. Своим обманом они лишаются права на индивидуальное присвоение.
Центры разведения. Стерильная, клиническая среда, где неприсвоенные омеги назначаются совместимым альфам на основе генетических алгоритмов. Где течки вызываются химически и поддерживаются на искусственном уровне, обеспечивая постоянную фертильность. Где потомство забирают сразу после рождения в специализированные ясли, пока родители-омеги продолжают цикл разведения.
Мой худший кошмар, озвученный с абсолютной точностью.
— Но вы не следуете стандартному протоколу, — замечаю я, цепляясь за подтекст в его словах. — Иначе мы бы направлялись в центр обработки, а не… — Я оглядываюсь, пытаясь определить пункт назначения, пока мы продвигаемся глубже в тепличный комплекс.
— Верно. — Его язык снова пробует воздух, улавливая всё более сладкие ноты в моем запахе, пока течка прогрессирует вопреки ментальному сопротивлению. — Твои исследования слишком ценны, чтобы тратить их на стандартизированные задачи по разведению. Твое знание ботанических соединений, в частности тех, что применяются при создании подавителей, указывает на исключительное понимание химических взаимодействий.
Он делает паузу; янтарные глаза изучают мое выражение лица с расчетливостью, которая пугает меня больше, чем простая агрессия альфы.
— Такой опыт следует сохранять, направлять, использовать. А не разбавлять в систематическом подходе центра разведения.
Понимание выкристаллизовывается с тошнотворной ясностью.
— Вы присваиваете меня себе.
Это не вопрос, но он слегка наклоняет голову в знак согласия.
— Твой интеллект принадлежит лаборатории. Твоя биология омеги требует надлежащего присвоения альфой. Я могу удовлетворить оба требования.
Двойственная природа его утверждения — признание моей научной ценности при одновременном установлении прав собственности на мое тело — создает когнитивный диссонанс настолько глубокий, что мне трудно сформулировать ответ. Часть меня — независимый исследователь, выживавший пять лет благодаря интеллекту и химическим манипуляциям, — абсолютно отвергает это. Но, к моему ужасу, другая часть — биология омеги, теперь вырывающаяся из-под химического подавления, — откликается с предательским интересом.
— А если я откажусь? — выдавливаю я, хотя мы оба понимаем пустоту этого вопроса. По Закону Завоевания омеги не имеют права отказываться от присвоения. Особенно незарегистрированные омеги, пойманные на использовании запрещенных подавителей.
— Тогда ты демонстрируешь на удивление слабые аналитические способности для человека с твоим научным бэкграундом, — отвечает он; его кольца корректируют хватку, пока мы идем через ту часть оранжереи, куда у меня никогда не было допуска. — Это не переговоры, доктор Уилсон. Это уведомление.
Очередная волна жара пульсирует во мне, вызывая непроизвольный скулеж, который я не могу подавить. Интенсивность возрастает в геометрической прогрессии, подтверждая мои страхи. Без моих тщательно разработанных подавителей мое тело стремительно мчится к тому, что пять лет химии держали в страхе.
Мы продвигаемся всё глубже в закрытые секции, минуя барьеры безопасности, которые были бы непреодолимы для меня одной. Растительность заметно меняется — больше экзотических образцов, многие из которых мне незнакомы, несмотря на мои обширные познания в ботанике. Влажность усиливается еще больше, температура поднимается до уровней, явно оптимизированных для физиологии нагов, а не для комфорта человека.