Гермиона не отвернулась, не перевела взгляд, но они оба знали, к чему именно она прикоснулась. Малфой на мгновение замер, задержав дыхание, и она застыла. Кончики их носов соприкоснулись, и Малфой отшатнулся, словно обжёгшись. Он подался назад, зажмурившись и прижав костяшки ко лбу, а Гермиона почувствовала, что теряется в море. Словно она оказалась за тысячи миль отсюда, и через неё перекатываются волны, ведь дышать нормально она не могла.
Гермиона не знала, почему Малфой отшатнулся. Не понимала, крылась ли причина в его прошлом, его сожалениях, или же происходящее напомнило ему о каких-то чистокровных заповедях, не позволяющих целовать магглорожденную. Однажды он уже целовал её — целовал жадно, так что вряд ли дело было в правилах. Может, он просто вспомнил о том, кто она такая, и что все дороги, выбранные ими ранее, никогда бы не привели их к этому моменту.
Она решила, что, скорее всего, причиной послужило прошлое Малфоя — и прикосновение к метке оттолкнуло его из-за того, кем являлся он сам, а не из-за того, кем была она. Гермиона замечала, как он пялился на шрам, словно хотел выжечь кожу, лишь бы только превратить его во что-то иное. И тут ей пришло в голову, что прощение Драко Малфоя давалось ему тяжелее, чем ей. Особенно когда он оставался наедине с последствиями своих неправильных решений, поступков, совершённых согласно извращённой парадигме, навязанной родителями. Последние несколько месяцев заставили Гермиону взглянуть на Малфоя, минуя всю шелуху, но, возможно, живя с этим, только её он и мог видеть.
Может, он вспомнил о том, как сильно облажался, и решил, что целуясь с ней, лишь усугубляет ситуацию. И Гермионе совсем не нравились такие мысли, потому что как бы там ни было, она… Если она по-прежнему хотела с ним целоваться, — и плевать, что там нащупали пальцы, — то и у него с этим не могло быть никаких проблем. Ей потребовались месяцы, чтобы увидеть этот шрам и осознать: это то, кем Малфой пытался стать, кем стать не смог, кем стать не захотел, и кем не был. И раз уж Гермиона смогла это сделать — магглорожденная, сражавшаяся на войне, его старый школьный недруг, то и он должен был это понять. Она не хотела, чтобы при взгляде на неё он видел свои ошибки. Не желала быть таким человеком, по крайней мере, сейчас, по крайней мере, после того, как поняла, узнала и простила.
Сердце всё ещё бешено стучалось, живот скручивало, а в голове роилось множество мыслей. Особняком стояли две. Гермиона хотела поцеловать Малфоя и хотела, чтобы он знал: если он её поцелует, это нормально. Существовал лишь один способ убить двух зайцев махом, поэтому она подалась вперёд, чувствуя в груди страх, удерживаемый одной только решительностью.
В мире, где царит время, человек не всегда выбирает верный момент. Так и не открыв глаз и не убрав руки, Малфой отвернулся как раз тогда, когда Гермиона решила действовать, и она прижалась губами к его уху. Она скользнула нижней губой по мочке, и они оба неловко замерли. Гермиона чуть подалась назад, разрывая прикосновение, и тяжело выдохнула, потревожив капли на его челюсти. Отлично. Отлично. Она пошла на такое и ткнулась в ухо. Это должен был быть тот ужасный момент из юности, который имел место давным-давно и над которым она теперь посмеивалась с друзьями. Вместо этого она…
Малфой повернулся и впился в неё глазами. Он почти сливался с окружающим их морем — серые радужки, светлая кожа и волосы, — но губы у него были красными. Красными, влажными и… От столь неловкого поцелуя Гермиона залилась румянцем, не зная, что теперь делать: то ли уплыть на берег, сохраняя остатки достоинства, то ли храбро рискнуть. Она выбрала второе — отступления ей всегда удавались плохо. Зато Малфой был дока по этой части, и она решила, что вот сейчас-то он и сбежит. Может, одарит её заодно каким-нибудь знакомым взглядом, а не тем, которым сверлил сейчас.
Гермиона пришла к выводу, что если уж ей надо что-то делать — очередной шаг после промаха с ухом, неправильно подгаданным моментом и тяжестью в груди, которая всё никак не желала рассасываться, — то лучше это делать сейчас. Прежде, чем они погрузятся в молчание и нынешний момент не оставит никаких хороших воспоминаний. Так что она схватила Малфоя за руку и притянула к себе; его взгляд перестал метаться по её лицу и прикипел ко рту. Под таким пристальным взором Гермиона прикусила губу, что выглядело, наверное, не слишком соблазнительно, но такова уж была сила привычки — Малфой смотрел на неё, не отрываясь. Он придвинулся ближе, так, что их носы опять соприкоснулись, и поднял глаза.
Гермиона снова стиснула его опущенные руки — пальцы дрожали, и она не понимала почему. Напряжение, вынужденное бездействие, когда хотелось двигаться, или то, как смотрел на неё Малфой, заставляло дыхание сбиваться. Она склонила голову, прикрыла веки и поцеловала его. Касание уголка рта, скольжение губами по губам — и вот она уже крепко прижалась к нему.
Гермиона думала, что Малфой может застыть статуей, чудесным образом не затонувшей. Может отстраниться, и тогда она не станет настаивать. Может засомневаться, стоит ли отвечать. Но Драко Малфой её удивил.
Одна его рука, скользнув по её щеке, запуталась в волосах, вторая снова оказалась на спине. Малфой с жаром ответил на поцелуй. Набросился на её рот; ладонь обхватила затылок, губы тянули, посасывали, терзали. Он притянул Гермиону ближе и крепко прижал к себе — так, что между телами не осталось даже воды.
Гермиона часто дышала, но кислород, казалось, не поступал в лёгкие; одной рукой она обвила его шею, а второй стиснула предплечье. Малфой обнял её, втянул в рот её нижнюю губу, обвёл языком изгиб. Гермиона не смогла сдержать одобрительных стонов, и Малфой приподнял её повыше — рука скользнула по её спине, задирая футболку. Она обхватила его лицо ладонями, провела языком по его губе. Малфой приоткрыл рот, но не дал перехватить инициативу: наклонив голову, он жадно поцеловал Гермиону.
Пока разум кружился в водовороте ощущений, Гермионе становилось всё труднее игнорировать то, чего ей совсем, совсем не хотелось испытывать. Мышцы в икре свело, как у испуганного ребенка, и боль становилась всё сильнее с каждым движением, что она делала, пыталась удержаться на плаву. Чувствуя соль на языке Малфоя и ловя изданный им звук, Гермиона совершенно не хотела отстраняться.
Она застонала от боли, и Малфой разжал кулак, выпуская её волосы. Неужели это какой-то вселенский замысел? В первый раз он порезался, во второй — у неё свело мышцу, в третий они наверняка взорвутся или что-то в этом роде. Гермиона тянула Малфоя за губу, когда ногу сильно скрутило, и всё тело вздрогнуло от режущей боли. Гермиона чуть-чуть отодвинулась: их дыхание перемешалось, а кончики носов соприкоснулись.
— У меня спазм, — ей казалось важным сообщить об этом, ведь двигать больной конечностью она больше не могла. — Ногу свело. Такое ощущение, что она сейчас отвалится.
Сначала Малфой молчал и не двигался, а затем как-то странно выдохнул. Издал звук, не похожий на «Мне не хватает воздуха», скорее, «Ещё немного, и я рассмеюсь». Гермиона сердито уставилась на него — пусть её глаза по-прежнему оставались закрытыми, она не сомневалась, что Малфой сквозь веки почувствует её негодование. Он отстранился, и она распахнула глаза — лицу без его дыхания стало холодно. Его радужки казались темнее — видимо, сказывались её закрытые глаза, — и она вспыхнула под изучающим взглядом.
Малфой убрал руку — пальцы чуть дёрнули её волосы, стараясь выпутаться. Гермиона выпустила его лицо, задев при этом плечи — так близко он находился, — и опустила руки в воду. Малфой окинул её тем взглядом, которым они всегда обменивались, когда кто-то из них шёл слишком медленно или останавливался передохнуть, и Гермиона сердито зыркнула в ответ. Судя по всему, с тем же успехом, с каким ранее взирала на него сквозь веки, — она уставилась прямо на его припухшие губы.
Наступил один из тех пугающих моментов, когда Гермиона не знала, что сказать, куда смотреть и как двигаться. Сведённая судорогой нога взяла верх над всеми попытками сгладить напряжение, так что Гермиона начала продвигаться к берегу. Она успела сделать три гребка, прежде чем Малфой последовал за ней.