Услышав плеск воды, она подняла голову, увидела выходящего из реки Малфоя и тут же отвела глаза, заметив, насколько сильно его шорты были… облегающими. Щеки залило румянцем, но тут раздался треск ветки, и она снова покосилась в ту сторону. Гермиона не сразу смогла оторваться от малфоевской талии, но, вконец смущённая, уставилась на костер широко распахнутыми глазами. Будь прокляты мысленные образы.
13:38
Обхватив живот, Гермиона скрючилась за деревом спиной к Малфою, которой согнулся в нескольких метрах от неё.
— Думаешь, мы отравились?
— Твою мать, я в этом уверен.
На середине фразы его затошнило, и Гермиона зажмурилась, словно так можно было спастись от неприятных звуков.
— Я имею в виду магию, — прежде чем объяснить, она подождала, пока его прочистит.
Гермиона потёрла живот, отошла от разведённой за деревом грязи и отправилась за зубной пастой. Горло обжигало кислотой, а во рту чувствовался отвратительный привкус. Малфой отвернулся от лужи рвоты и осел перед деревом.
— Не знаю, — он открыл глаза, сделал глубокий вдох и посмотрел на Гермиону.
Вытерев пот со лба, она схватила вторую сумку и бросила возле Малфоя на случай, если тот захочет почистить зубы. Он кивнул, хотя ей хотелось, чтобы он не замолкал. Она скучала по разговорам с ним. Скучала по общению и грубым комментариям, спорам обо всём на свете, начиная с философии и кончая тем, где живут червяки. Ей нужно было узнать, зачем ему понадобилось растение, и тогда это молчание прекратится. Может быть.
9 октября; 10:10
— Мои причины — это моё дело! Я не идиот и не собираюсь разрушать мир, что бы ты ни думала о моём отношении к людям. У меня есть душа. И если ты не можешь поверить мне теперь, после всего этого, ты никогда…
— Я уже доверилась тебе однажды и…
— Это была единственная грёбаная ошибка! Я поцеловал тебя, чтобы отвлечь внимание, а сам даже не смог увидеть, что происходило снаружи! — Гермиона имела в виду другое: она подразумевала доверие в плане пребывания на винограднике и не понимала, с чего вдруг он сразу вспомнил про поцелуй. — Как ты вообще завела хоть одного друга? Как ты выстраиваешь отношения хоть с кем-нибудь, если не можешь простить единственную ошибку?
— Может, меня достало прощать твои ошибки, — отрезала она и тут же, увидев выражение его лица, пожалела о сказанном.
Малфой откинул голову, словно Гермиона врезала ему по подбородку, и упёрся языком в щёку.
— О, — он кивнул и прикусил губу, отведя глаза. — Хорошо.
Малфой отвернулся, чтобы уйти.
— Подожди, Драко…
— Никто тебя об этом и не просил! Хочешь ненавидеть меня — пожалуйста. Если желаешь делать ложные выводы, обвинять меня во всяком дерьме. Хочешь плюнуть на мою могилу, тогда…
— Это чересчур мелодра…
— Мне. Плевать. Можешь…
— Я не ненавижу тебя! Просто… Я хочу, чтобы ты рассказал, зачем тебе понадобилось растение, и тогда, возможно, всё это закончится! Мы могли бы…
— Что? Стать друзьями? — он рассмеялся глухо и неестественно.
Она смотрела ему в спину и размышляла над его словами. Хоть одного друга, выстраиваешь отношения… Значит, Малфой тоже думал о них как о чём-то большем, нежели просто враги. И воспринимал их, по крайней мере, как нечто иное, чем они были раньше. Он не возражал, если она получит растение. Ему было важно, чтобы ему самому цветка хватило для чего-то. Он не собирался мешать ей добраться до Флоралиса, он лишь планировал не дать ей помешать ему заполучить столько растения, сколько требовалось. Она по-прежнему не видела здесь своей вины. Ну почему надо было так упрямиться?
— Дра…
— Это не важно! — он развернулся и вскинул руки. — Не важно, что именно я тебе скажу: ты мне не поверишь, если это не окажется самой мерзкой гадостью, которая только могла прийти тебе в голову. Ты же уверена, что это ужасн…
— Потому что ты мне не говоришь!
— Да какая разница? Зачем мне вообще что-то тебе рассказывать? Если бы это действительно было нечто плохое — что бы ты стала делать? Как изменила бы свою линию поведения? Ты бы просто удостоверилась в своей маленькой чокнутой головке, что всё это время была права, ведь, Мерлин упаси, ты же никогда не ошибаешься! Ты бы просто уверилась, что после заклинания тебе надо меня остановить, и больше ничего бы не изменилось!
— Тогда…
— Может, правда, ты бы перестала со мной разговаривать — да я лишь ради этого думал наплести тебе всяких ужасов! Не говорить тебе не означает нечто кошмарное, но если ты думаешь именно так…
— Так всё равно же нет причин не рассказывать мне…
— Грейнджер, я тебе уже говорил про грёбаную книгу! Ты ничего обо мне не знаешь! Ты уверена, что восседаешь на высоченном троне и все обязаны выкладывать тебе всё, что ты пожелаешь узнать, чтобы потом ты могла высказать своё паршивое мнение по каждому поводу. Это так не работает! Мир не кланяется тебе в ножки, сколько бы раз ты его ни спасала, и я…
— Ты ничего обо мне не знаешь, если думаешь, будто я рассчитываю…
— Я тебя знаю, Грейнджер. Иной раз лучше тебя самой, и…
— Ага, сильно сомневаюсь, что когда ты пытаешься…
— Никто не хочет знать о своих недостатках, и ты терпеть не можешь о них слушать. Тебе вполне комфортно препарировать других людей, например, меня.
— Если ты мне расскажешь, я тебе поверю.
— Нет, не поверишь. Если услышишь, что я вроде как не собираюсь никого убивать или разрушать саму ткань времени, то решишь, что я лгу. Так что закрой рот и оставь эту тему.
13:13
Гермиона мучилась вопросом: неужели Малфой ничего ей не рассказывал потому, что решил, будто она ему не поверит? Самое глупое оправдание. Она знала, что растение ему требовалось не для лечения людей. Тогда для чего? Бессмертие — он это упоминал. Помимо попытки доказать тот факт, что она не может знать всё, должна была существовать иная причина, по которой Малфой не желал, чтобы Гермиона узнала о его мотивах. Если только ему не доставляло удовольствие видеть, как она мучается от того, что он не позволяет ей заполучить важную информацию, маячащую перед самым её носом. С него бы сталось.
Гермиона знала, что Малфой не стал бы воскрешать Волдеморта, но, может быть, Крэбба? Или он хотел заполучить растение ради путешествий во времени — чтобы изменить своё прошлое. Она не могла этого допустить, ведь он мог всё испортить. Принимая во внимание механизм работы палочек, то, что Гарри схватил именно его палочку, поражение Волдеморта — конечно же, Драко осознавал роль, которую сыграл, и то, насколько просто всё разрушить, если рискнуть изменить хоть что-то.
Вероятно, он просто хотел видеть будущее. Так бы он больше никогда не принял неправильное решение, мог бы получить всё, что только пожелает, и избежать нежелательных событий. Это походило… Ну, это звучало как та искусственная жизнь, о которой она говорила ему ранее.
Гермиона не могла вычислить его мотивы, пока он сам о них не скажет, а делиться ими он желанием не горел. Поэтому она задумалась о доверии и о том, насколько сильно доверяет ему. Растение было таким опасным, что Гермиона и себе-то мало верила, а ведь она собиралась использовать цветок исключительно для лечения людей. Малфой мог не хотеть ничего плохого, но в зависимости от планов с лёгкостью спровоцировать катастрофу. Он озвучил веский довод: если он и вправду замышляет нечто гадкое и расскажет ей об этом, то её решение ему помешать останется неизменным, а значит, не было никакого смысла что-то ей говорить. Так, может, Малфой действительно не собирался делать ничего плохого?
Гермиона задумалась: вдруг её мнение что-то для него значило? Услышав, что она не может придумать уважительной причины его поступков, он разозлился, но не отмахнулся. Чувство вины сжирало Гермиону не меньше нерешительности и незнания. Она не была тем, кто способен лягнуть лежачего. Особенно если с этим человеком у неё установились… цивильные отношения. Если он спас ей жизнь и… Особенно если на лице у этого человека появлялось такое выражение в ответ на отрицание каких-либо достойных мотивов его действий.