— Блядски. Мне нравится это слово. А ещё, так уж вышло, мне нравятся слова…
— Я же не могу поторопить пламя. Ещё около минуты.
— Не спали опять.
— Хочешь готовить сам? — огрызнулась она.
— Предпочёл бы держаться подальше и не ощущать ауру стервозности.
— Так станет только хуже.
28 октября; 15:09
— Грейнджер?
— Хм?
— А что делают наши пингвины? — судя по голосу, Драко посетило какое-то откровение.
— Она его душит, — хмыкнула Гермиона, обернулась и поняла, почему его голос звучал так странно.
Драко вскинул бровь и она ответила сердитым взглядом.
— Жестоко и беспощадно душит. Пока он не умрёт. Дохлый пингвин. А потом он…
— Она некро…
— Даже. Не. Произноси. Этого.
30 октября; 18:59
Драко появился из-за деревьев, влажный после мытья и облачённый в плавательные шорты, и Гермиона отвлеклась от обустройства места для костра. Одна светлая прядь стояла торчком от самой линии роста волос; судя по небольшому порезу на гладкой челюсти, Драко, похоже, побрился. Он выглядел так, что хотелось сначала улыбнуться ему, а потом поцеловать, и Гермиона задумалась, а была ли у неё такая возможность?
Могла ли она поцеловать его, когда ей этого хотелось? Она помнила теорию, выведенную в кухне на винограднике, — о том, чтобы вытравить это из организма. Сделать нормальным, чтобы больше не испытывать никакого притяжения. Наподобие того… того, что Драко говорил про птиц и про полеты, которые не делают их свободными. Что-то типа этого. Интересно, надо ли ей было дожидаться того момента, когда они не выдержат или пока ситуация не сложится так, что это просто случится? Сейчас же всё походило на умышленные действия. Скорее, даже на планирование. Принять решение, подойти и сделать, потому что ей этого захотелось.
Гермиона постаралась принять беспечный вид, пока шла к тому месту, где Драко копался в сумке. Он тряс её, что-то в ней разыскивая, а эта маленькая прядь по-прежнему торчала у него на голове. Гермиона так и не определилась, собиралась ли она его целовать, ведь если уже сейчас она ощущала такую неловкость, от поцелуя станет только хуже. Гермиона немного нервничала и чувствовала себя неуклюже; может, она лишь пригладит эту прядь и спросит… о чём-нибудь. Гермиона не знала, могла ли она так поступить, достигли ли они того уровня отношений, когда она могла подойти к нему, поцеловать и вернуться к своим делам.
Гермиона немного опасалась реакции Драко. Она не представляла, ответит ли он на поцелуй, одарит ли странным взглядом, или же та ночь в подвале совсем его отвратила. Не попробовав, она не могла этого выяснить, и именно страх заставил её решиться. Гермиона предпочитала не жить с чувством страха за грудной клеткой, если в ее силах было что-то сделать, чтобы от него избавиться. Она могла поцеловать Драко или отказаться от этой идеи, но предпочла бы первый вариант вместо того, чтобы мучиться сомнениями из-за страха.
Гермиона коснулась его гладкой щеки пальцами; он лишь на несколько миллиметров повернул голову, и она прижалась губами к его рту. Драко вдохнул через нос, и она втянула его нижнюю губу раз, другой. Дрожа от неуверенности, она уже собиралась отстраниться, чтобы посмотреть на его лицо, как вдруг уловила ответное движение его губ. Два, четыре удара сердца — и половина теории отправилась в тартарары. То, что они не стали дожидаться эмоционального срыва, оказалось совсем неважным, ведь целовались они не менее отчаянно.
Казалось, этот накал уже жил в них, поцелуй обнажил всю громаду эмоций и чувств, выявил причины её поступка и невозможности удержаться. Этот исполин рос, подстраивался под её нутро, и никакой роли не играли её попытки удержаться или прождать месяц или день — он не собирался никуда исчезать. Её сердце билось не менее сильно, живот все так же скручивало, а в голове по-прежнему не оставалось ничего, кроме базовых ощущений: мягкость его губ, его вкус, тепло, дыхание, касания языка.
Гермиона услышала, как из руки Драко выпала сумка, выстиранная одежда отправилась следом, и вот он уже обнимал её. Она обхватила его за плечи, помогая прижать себя, и, почувствовав напор, резко выдохнула. Его ладонь проползла по её боку, нашла разрез в простыни и скользнула по рёбрам. Гермиона огладила его плечи, спину, нащупала шрам на лопатке.
Драко провел языком по её зубам, щеке, языку. Гермиона уловила вкус мятной пасты, запах апельсинового шампуня и аромат мыльной чистоты. Его большой палец выписывал круги по коже и совершенно явно приближался к груди. Гермиона впилась ногтями ему в плечи, коснулась языком языка и прижалась спиной к дереву. Она даже не отдавала себе отчёт в том, что двигалась, но сейчас отчетливо ощущала кору.
Наверняка, ударившись, она чересчур сильно прикусила Драко за губу, но он, видимо, этого не заметил, целуя её крепче и прижимаясь теснее. Кровь бежала по венам свирепым чудовищем; то, что Гермиона оказалась зажата между телом Драко и стволом, было, наверное, хорошо — слишком уж лёгкой стала голова. Его палец выписывал под грудью какие-то фигуры, и она краем мозга планировала возразить или отодвинуться, но стоило ему обхватить одно полушарие ладонью, застонала. Шок пронзил тело; нога Драко вклинилась между бёдрами, прижимаясь, толкаясь, и Гермиона откинула голову на дерево.
Он тут же склонился к её плечу, прокладывая языком и губами дорожку к шее. Гермиону затрясло от переизбытка ощущений, и когда Драко прикусил кожу у основания шеи, её тело зажило собственной жизнью. Она толкнулась ему навстречу и потёрлась об него — сердце подпрыгнула от прозвучавших в унисон стонов. Драко обводил её сосок пальцем, и она ощутила у бедра красноречивую твердость.
— Боже, — выдохнула она, тяжело дыша, и снова подалась навстречу Драко — его рука двигалась в такт ласкам губ.
Услышав её голос, Драко вскинул голову для поцелуя, и она наклонилась, гладя его грудь. Ещё десять минут назад какая-то часть неё потребовала всё прекратить, но Гермионе было так хорошо. Она терялась в водовороте ощущений, кружилась в урагане, вызванном Малфоем, и даже не представляла, сможет ли это контролировать, не говоря уже о том, захочет ли. Она коснулась его сосков, и он настолько резко подался ей навстречу, что кора больно впилась в спину. Он потёрся о неё ногой, она откинулась на ствол, и их стоны слились в один.
Лишь когда ладонь Драко, скользя по животу, начала опускаться, реальность волной захлестнула разум Гермионы. Захлебнувшись воздухом, она запрокинула голову и поймала его руку, когда та коснулась пупка. Они оба замерли; Драко, задыхаясь, прижался к её щеке, другой рукой чересчур сильно сжав бедро. О боже, это было совсем не то, что она планировала, когда собиралась подойти и поцеловать его. Она думала о каком-то кратком, ограниченном прикосновении, о проверке теории.
В данную секунду её сердце наверняка разрывалось на части. И в этом — целиком и полностью — она собиралась обвинить Драко. Такая новость появилась бы во всех газетах. «Гермиона Грейнджер: Смерть от поцелуя» и строчкой ниже, «Нет! Это был не дементор!» Она бы… Ладно, успокойся. Истерические мысли, Гермиона, у тебя истерические мысли.
Она отказывалась терять девственность у дерева. Гермиона не слишком за неё держалась и не испытывала к ней особой привязанности. Ей были не нужны свечи, розы, подарки и приглушённая музыка. Но она не могла позволить себе подумать о прошлом и вспомнить, как рассталась с невинностью у дерева. С другой стороны, Драко, похоже, совершенно не волновало, где именно ему предстояло потерять свою. Хотя ещё тридцать секунд назад саму Гермиону это тоже не особо заботило.
Боже, да был ли он вообще девственником? Он слишком много знал о том, как заставить её полностью потерять контроль, просто прикоснувшись к груди и просунув ногу между бёдер. Но он же должен был быть им. Случайно проболтавшись, Драко выглядел не слишком довольным, ведь иначе он бы позволил Гермионе и дальше думать, что уже сотни раз занимался сексом. Возможно, он и был девственником, но уж точно не впервые имел дело с податливым женским телом.
Отклонившись, Драко посмотрел на неё, и её лицо покрылось румянцем. Она всё ещё тесно прижималась к нему и ощущала бедром каменную твёрдость — совершенно точно растеряв всякое чувство приличия. Его губы горели ярче румянца на щеках, глаза были прикрыты. Насколько близко он был? Мог ли почувствовать ногой охвативший её жар, заметить, как у неё затряслись руки? Мог ли понять, что Гермиона узрела самое сексуальное лицо, которое ей только доводилось видеть, и это отнюдь не помогало в сложившейся ситуации.