Слышались тяжёлые вздохи, словно животное дышало носом, и царапанье, будто оно что-то копало или готовилось к атаке. Это могло снова оказаться магией, а могло — пятью различными чудовищами, которые с ходу пришли Гермионе на ум — все они были опасные, и сталкиваться ни с одним из них совершенно не хотелось.
Она снова посмотрела на Малфоя: он повернул к ней голову, и она встретилась с ним взглядом сквозь дождь. При каждом выдохе его плечи наклонялись вперёд, и Гермиона заметила, что при нём нет свёртка из мантии. Наверное, он бросил его перед тем, как вскарабкаться, и Гермиона очень надеялась, что тварь не последует за ароматом бананов или их собственным запахом. Она втащила свою сумку на ветку, устроила её между ног и прижала. Затем снова посмотрела на Малфоя, но тот уже отвернулся. Заговорить она не рискнула.
27 мая; 1:14
— Может, это белка? — произнесла Гермиона достаточно громко, надеясь, что её слышно за шумом дождя, но не слишком далеко.
Ей нужно было говорить, чтобы глаза перестали слипаться. Было мокро, холодно, тело онемело — Гермиона так устала, что могла заснуть, несмотря на опасность рухнуть на землю и быть съеденной. Посмотрев тогда один раз на Гермиону, Малфой отвернулся и так и сидел — его силуэт теперь казался чёрным пятном, и нельзя было понять, спал он или нет.
— Или большое животное. Почему бы тебе не спуститься и не проверить?
Она сердито посмотрела в его направлении — за время их краткого совместного пребывания она обнаружила, что каким бы засранцем Малфой ни был, он становился совершенно невыносимым, когда страдал от боли или усталости. Сейчас же он мучился и тем, и другим, и Гермиона начала пересматривать своё мнение по поводу падения с дерева и превращения в чью-то еду — лишь бы только сбежать от него.
— Я…
— Почему ты остановилась? — его голос прозвучал зло. — Ты могла рвануть и убежать, особенно, если бы оно занялось мною. Но ты остановилась и решила драться с, судя по звукам, гигантской тварью при помощи кинжала и — твою ж мать! — пера.
Гермиона поёрзала, кора теперь впивалась в новый участок спины — по крайней мере, в тот, который не царапала последние двадцать минут.
— Ты не мог убеж…
— И что? Какая разница, что я не мог, если могла ты? Грейнджер, не втюхивай мне своё дерьмо «такая уж я есть». Мне нужен правдивый ответ.
Гермиона свела брови, не понимая, к чему Малфой клонит и почему так сердится.
— Это и есть правдивый ответ. Малфой, у меня есть сердце. Не то, что просто бьётся, а то, что чувствует — слыхал о таком? Будь ты Волдемортом, я бы бросила тебя на съедение тут ж…
— Но я Пожиратель Смерти, помнишь?
— На словах, а не на деле, и мы оба об этом знаем. Разве ты смог убить Дамблдора? Убил кого-то из моих друзей? Или это ты пытал меня в своём доме? Пытался убить нас в Выручай-комнате? Будь это так, всё бы было иначе. Ты…
— Но я привёл Пожирателей в Хогвартс. Я почти прикончил его — и уж поверь мне, приложил все усилия. Грейнджер, а как же все те разы, когда я задевал твои чувства? Как насчёт того, что я рассказал им в своём доме, кто вы такие, наложил Империус на Розмерту и… Ну, Кэти Белл не должна была прикос…
— Не знаю! — рявкнула она чересчур громко. — Зачем…
— Не ты ли гнобила меня за мои плохие поступки и мою ненависть к грязнокровкам…
— Малфой, существуют разные уровни зла, и лишь нескольких людей я бы смогла бросить на смерть. Мне не нравишься ни ты, ни твои поступки, ни то, что ты за человек, ни тот факт, что ты можешь ненавидеть…
— Тогда зачем? — закричал он, и это вышло действительно громко — они оба замерли, а Гермиона даже задержала дыхание, прислушиваясь к звукам. — Вы что, кайф ловите от того, что выносите мне мозги? Вы…
— Ты говоришь о Гарри? Когда он тебя спас? — она неверяще усмехнулась. — Что с тобой, Малфой? Жажда смерти? Предпочёл бы, чтобы мы оставили вас двоих там? Вы…
— Грейнджер, очевидно, что я дорожу своей жизнью, — мрачно перебил он, — в противном случае я бы не сидел на дереве посреди ночи или не пытался бы убить директора.
Она смотрела в его сторону, впившись пальцами себе в спину и упёршись головой в ствол.
— Так это правда? То, что Волдеморт угрожал убить тебя и твою семью, если ты этого не сделаешь?
Малфой молчал долго — за это время семьдесят две капли дождя успели соскользнуть с листьев Гермионе на кончик носа.
— Насколько далеко ты готова зайти ради своей семьи? Ты бы убила Тёмного Лорда ради своих родных?
— Волдеморта, — медленно поправила она. — И да, если бы могла. Я бы в любом случае попыталась. Но Дамблдор не Вол…
— Грейнджер, не смеши. Для нашей стороны Дамблдор был тем же, кем для вас Тёмный Лорд. Лидером, самым могущественным волшебником, которого надо было устранить.
— Но Дамблдор никогда никого не убивал. Он…
— Не погиб от моей руки. Грейнджер, это сродни зельеварению. Для наших родителей мы подобны зелью. Они добавляют то и это — они знают, кем ты должен стать, во что обязан верить. Поэтому они берут те ингредиенты, что приведут к этому результату, отмеряют нужное количество того, что им требуется, и бросают в тебя. Но они не представляют, что именно творят, правильно ли поступают — просто ничего лучшего им не известно. И вопреки всем стараниям мы редко когда соответствуем ожиданиям. Как бы там ни было, всегда найдутся люди, которые будут ненавидеть то, кем или чем ты являешься — твою кровь, плоть, разум.
Мы представляем из себя некую нестабильную совокупность ингредиентов, и если повысится температура или что-то пойдёт не так, мы взорвёмся. Взорвёмся или испортимся — и ничего не получится. Но всё гораздо хуже, потому что мы не зелья, мы люди. Мы подвержены внешним влияниям, которые нельзя проконтролировать и которые всегда вступают в конфронтацию с другими силами. Поэтому когда в нас попадает какой-нибудь иной ингредиент, нейтрализуя или катализируя компоненты, зелье может полностью измениться, но этикетка при этом останется той же. А от варева по-прежнему ожидают того, для чего оно и было предназначено. Понимаешь?
Гермиона смотрела вниз в темноту, на свои руки, лежащие на сумке, и внимательно прислушивалась, словно Малфой продолжал говорить.
— Но если зелье изменилось, оно не в состоянии совершить то, для чего предназначалось. Оно…
Она осеклась, не зная, то ли ей послышался шорох его одежды, то ли Малфой произнёс «именно». Они оба замолчали.
6:53
Она смотрела, как с рассветом вокруг расползались мягкие голубые и зелёные тени. Первые солнечные лучи пробились сквозь деревья над головой Малфоя, осветив его уставшие глаза. От нехватки сна зрение Гермионы было нечётким — в утреннем свете волосы Малфоя казались ей золотыми, и он сам представлялся чем-то нереальным. Они оба промокли насквозь, а их зубы стучали от холода, хотя дождь утих около часа назад.
— Как думаешь, оно ушло?
Малфой не ответил.
9:31
Где-то через час после рассвета они услышали, как чудовище медленно отступает, но, прежде чем спускаться, выждали ещё столько же, чтобы убедиться, что оно действительно ушло. Путь вниз был для Гермионы хуже подъёма. Карабкаясь вверх, ты хотя бы видишь, куда лезешь. А во время спуска можно лишь бросить мельком взгляд и надеяться на лучший исход или же вслепую ощупывать пространство ногой, пока что-нибудь не подвернётся. Подтягиваться было страшно, но делать метровый прыжок на другую ветку — кошмарно, по крайней мере, для тех людей, что не ладят с высотой.
Пусть Гермиона не могла потратить на сон часы, проведённые на дереве, она много размышляла. Она обдумала массу всего, а потом почти полностью переключилась на Малфоя и его слова о зельях. Гермиона никогда не давала себе возможности задуматься о нём по-настоящему. В разрушительным вихре войны Малфой казался ей чем-то незначительным, а, в отличие от Гарри, она не анализировала и не проигрывала в памяти каждый момент.