Эва была одета в свободные брюки и лимонную шелковую блузу, которая подчеркивала нехарактерную для конца лета бледность ее лица. Кивком головы предложив ему присесть, она вышла из комнаты, однако уже через несколько минут вернулась с подносом, на котором стояли две фарфоровые чашки и кофейник.
Помешивая ложечкой кофейную гущу, Родион не знал, с чего начать. Все мысленно отрепетированные реплики куда-то улетучились, оставив лишь ощущение напрасности собственного визита.
— Ты славно здесь устроилась. Вокруг так все, э-ммм, экологично…
Эва молчала, но в глазах ее зажегся огонек интереса — ей явно было любопытно посмотреть, как он будет выкручиваться.
— А я, собственно, по делу…
— Я это поняла. Иначе с чего бы ты вдруг приехал ко мне спустя двадцать лет в другую страну.
— Эва, с момента нашей последней встречи я…
Она кивнула головой:
— Я следила за твоими успехами, читала книги, все до одной.
Эта новость Родиона обрадовала, и, порывшись в разбухшем от бумаг портфеле, он достал оттуда экземпляр новой книги и положил его перед ней. Эва снисходительно улыбнулась, не прикоснувшись к подарку.
— И что же все-таки привело тебя в Брюссель?
— «Дело Апостола». — Родион решил застать ее врасплох этим резким переходом от лирики к сути — и посмотреть на ее реакцию.
— А я надеялась, по этому поводу ты ко мне уже не явишься… Долгие годы боялась, ждала, что придется отвечать на вопросы, а потом решила, что какая-то там заварушка на острове — не твоего уровня проект.
Лицо Родиона нервно передернулось.
— У меня не было фактов.
— А теперь?
— Теперь они есть. И я приехал, чтобы получить им подтверждение… или опровержение.
— Тогда начни с того, что тебе известно. Только я хочу, чтобы ты знал: все, что будет произнесено в этой комнате, я не подтвержу публично.
— Анонимность тебе гарантирована, Эва. Твои данные — охраняемая законом тайна.
«Хотя, конечно, смотря каким законом… Бельгийским — несомненно, а вот французский до сих пор полную защиту не гарантирует…»
Прогнав эту неприятную мысль, Родион принялся сжато излагать имевшуюся у него информацию. Но раскручивать клубок он начал не с начала, а с конца, показав ей копию рукописи Трояна.
— О том, что Франсис связан с преступным миром и что-то замышляет, я заподозрил еще во время моего пребывания на Корсике. — Он достал из нагрудного кармана пожелтевший клочок бумаги с перфорированным краем. Это был посадочный талон господина Франсиса Ланзони на авиарейс маршрута Москва — Кемерово, датированный апрелем 1997 года, случайно найденный им в одной из книг, оказавшихся тогда в его бунгало. — Во время одной из наших бесед Франсис утверждал, что никогда не бывал в России и страстно мечтал пересечь ее на Транссибирском экспрессе, сделав остановку в родном городе своего русского партнера, Павла… Он заведомо лгал, и вы все ему подыгрывали.
Ее лицо не изменилось, но взгляд стал настороженным.
— Я не мог не заметить, что Павел профессионально владел оружием и имел военную выправку. Честно говоря, меньше всего этот мускулистый коммандо был похож на бизнесмена. Но окончательно укрепил меня в моих догадках факт пребывания Апостолиса Истрия на вашей винодельне, где у него состоялась конфиденциальная беседа с Арно всего за несколько дней до убийства. Я был ее невольным свидетелем…
Он попал в десятку.
Эва резко поднялась, прошлась по комнате, вновь опустилась на диван.
— Я предполагала, что ты можешь догадаться. И страшно, до дрожи в коленях боялась, что об этом догадаются они. Я сделала все, чтобы ты поскорее убрался с острова. Иначе твое тело было бы вскоре найдено во время отлива с раздутыми от воды легкими…
Силуэты фруктовых деревьев, еще минуту назад мягко подсвеченные утренним солнцем, вдруг потемнели и заострились. Дождь хлынул резко, без прелюдий, и сразу зашумел, забарабанил по садовой мебели, по цветочным горшкам, по оцинкованным водосточным трубам, по мощеной дорожке, напоминавшей ту, на которой он стоял много лет назад, глядя на два слившихся у бассейна знакомых силуэта — мужской и женский.
«Он же мальчишка, романтичный щенок. Славный, но такой предсказуемый…» — как же обожгли тогда эти слова, как кипятком ошпарили!
А ведь она спасала его шкуру.
Понимала, что добровольно с острова Родион не уедет, пыталась убедить — да не смогла. И, отчаявшись, разыграла сцену у бассейна, зная, что его самолюбие — лучший ее сообщник. Вот так, по-женски, одним точным ударом по мальчишескому эго избавилась от опасного для преступников свидетеля…