— Вижу, что обличие мужчины идет твоей уверенности на пользу. - я улыбнулась и уже серьезно проговорила. - Карамон, с сегодняшнего дня мы должны называть друг друга только новыми именами. Я даже думать буду о тебе, как о мужчине. Будет странно, если вдруг случайно обращусь к тебе, как к женщине. И ты привыкай к моему новому имени. Я - Рейстлин.
Карамон серьезно кивнул и уверенно пошёл вперёд к дому целительницы, его фигура быстро удалялась. Увлеченный своими мыслями, он был уверен, что я следую за ним. Но мне вдруг стало не хорошо. Внезапная боль скрутила мой желудок. Я согнулась пополам, хватаясь за колени, и увидела, как на руках проступили чёрные узоры, похожие на тёмные вены. Они пульсировали, холодом пробегая по коже.
...Пусть они все умрут...
Через мгновение всё исчезло: боль отступила, узоры поблекли, будто их и не было. Я тяжело дышала, стараясь прийти в себя. Карамон обернулся и махнул рукой: «Поторопись». Я выпрямилась и двинулась дальше, скрывая дрожь в пальцах.
— Все нормально? Ты чего там застряла? - спросил он, когда я его догнала.
— Много ходила, устала. - не стоит пока ему ничего знать и лишний раз волноваться, а вот меня точно ждет поход в местную библиотеку.
Глава 3: Диалог с собой.
Василиса.
Целительница Бубу, у которой мы нашли временный приют, оказалась той ещё брюзгой. Невысокого роста, сухонькая, с глубокими морщинами и хитрым взглядом, который, казалось, проедал насквозь. Её седые волосы были убраны в тугой пучок, а лицо всегда выражало смесь ворчливого недовольства и неоспоримой мудрости.
— Что за доходяги? — проворчала старуха, когда мы впервые переступили порог её дома. Она смерила нас взглядом, оценивая свою выгоду от безвыходной ситуации, в которую мы попали. — Денег нет, и сразу все идут к Бубу. Дармоедов я не держу! Будете работать. Спать негде, ляжете на полу у камина в гостиной.
Дом старухи стоял на окраине деревни, окружённый заросшим садом и скошенным деревянным забором. Само жилище выглядело старым, но крепким: толстые каменные стены, низкие потолки и запах трав, который проникал в каждую щель.
Я с первого же дня взял на себя все тяжёлые работы: таскал воду из колодца, чинил крышу и колол дрова. Вода текла по рукам, ладони покрывались мозолями, но работа шла на удивление ладно. Тело, в котором я оказался, было выносливым, сильным, и каждый новый день только подтверждал это.
Рейстлин же ухитрилась найти себя в делах по хозяйству, что удивило меня не меньше, чем её желание бегать по утрам. Она ухаживала за садом, полола грядки и собирала травы, из которых целительница варила свои знаменитые отвары.
— Ты же терпеть не могла возиться с растениями, — как-то бросил я ей, увидев, как она ловко обрезает стебли.
— Я и сейчас не люблю, — фыркнула Рейстлин, даже не глядя на меня. — Просто это лучше, чем таскать воду. И... мне нравится как здесь пахнет.
Она вдохнула запах свежесобранной местной мяты и улыбнулась, но улыбка была какой-то... пустой. Я видел, что мысли её витают где-то далеко.
Сначала мы остались на ночь, но Бубу очень быстро смекнула, что пахать на нас не перепахать и разрешила остаться на две недели, пока не найдем работу и жилье.
Так наша жизнь вошла в более менее рутинное русло. Утром мы оба вставали на рассвете: я отправлялся чинить прогнивший забор, а Рейстлин уходила в сад или в библиотеку. Вечерами мы ужинали в тишине. Старуха, несмотря на своё ворчание, всегда готовила что-то горячее и сытное.
В моменты отдыха я иногда сидела на крыльце, наблюдая за закатом. Мир тут действительно красив. Небо окрашивалось в фиолетовые и розовые оттенки, а над головой порхали маленькие летающие существа, похожие на земные светящиеся колибри. Иногда вдали пролетали киты, такие же огромные, как в тот день, когда мы впервые их увидели.
И всё же, несмотря на размеренность этих дней, беспокойство не покидало меня. Я видел, что Рейстлин становится всё более отстранённой. Иногда я ловил её взгляд — задумчивый, сосредоточенный, как будто она слышала или видела то, чего не замечал я.
— Что с тобой? — спросил я однажды, когда мы сидели у камина после ужина.
Она подняла голову и посмотрела на меня с лёгкой усмешкой.
— Всё в порядке, Карамон. Не волнуйся обо мне.
Но я волновался. Чутьё подсказывало мне, что что-то происходит. Что-то, о чём она молчит.
Той ночью я лежал на жёстком полу в углу комнаты, расположившись на тонком одеяле, и бессмысленно смотрел в потолок. Сквозь старые щели в окнах ветер завывал гулко и протяжно. Я перевернулся на другой бок, чувствуя, как каждое движение отзывается болью в мышцах от дневной работы. Тело стало сильнее, крепче, но душа… душа оставалась такой же хрупкой.